Михаил Тарковский - Тойота-Креста

Хорошо спалось на новом месте. Необыкновенно выпукло и без остатка отливалось в душе происходящее, и сны ложились на сердце легко и жили с явью равноправно и ярко. И красотой синей воды и окрестных гор прилил-перетёк по незримым сосудам Машин образ. И наутро особенно остро ощутил он беззащитность её теплого рта, и эта утечка тепла через самого слабого особенно поразила. Почти до вечера он проверял с ребятами ловушки, а после обеда, чуть передохнув, вышел на улицу.

По западному берегу он прошёл на самый юг острова и смотрел через двухмильный пролив на деревеньку Носсапу, на высокий маяк с электрически синими огнями, а потом поднялся и остановился у огромного железного креста, стоящего на бетонном основании. Когда-то он показался Жене сваренным из ржавой американской рулёжки, которой был завален весь Кунашир и которой в Сибири городили огороды возле разобранных взлётно-посадочных полос, давно залитых бетоном. Так он и запомнил его, а теперь оказалось, что ствол и руки креста, огромные, как лопасти или крылья, были сварены специально и напоминали своей грубой ажурностью арматуру не то моста, не то крана.

Женя встал у креста на колени и попросил прощения за всё, что натворил в своей жизни, и за всех людей, которые живут, как ему казалось, в пол-, в четверть, в сотую часть веры или вовсе без неё. Потом он поцеловал крест в трудовое железо.

То, что крест оказался сваренным не из рулёжки, а из простого железа с дырками, нисколько не удивило его – с ним и раньше такое случалось. Он подумал, что если б это была заморская рулёжка, а остров непонятно чей, то так даже и острее. Тогда можно было бы сказать, что на японском острове под православным крестом из американского железа стоит на коленях русский человек. И спрашивает куда-то вдаль, через жилы-облака, реки-проливы и руки-дороги: «А чья же это земля, Батюшка Енисей, отзовись, если слышишь меня? И почему дорога она так, что мурашки ползут по спине и душу сводит океанским ознобом?» И отвечает Батюшка Енисей – сквозь слова-облака и реки-дороги: «Слышу тебя, брат ты мой, и вправду, как поднесённый стоишь. Знай, что в тебе только дело, и в руках твоих слёзы твои, и если они настоящие и приняла их земля без остатка, то твоя это земля во веки веков».

Потом Женя прошёл на восточное побережье, где прибойная волна омывала оледенелые глыбы базальта, переливалась синими струями в белёсых ваннах, подымалась и убегала, и поверхности её ходили, как на весах в чашах и чашках. Он подошёл совсем близко к воде, так что до него добивали брызги и гул поглощал с головой. Потом он что-то спросил у грохочущей массы…

И, кивнув, быстро отошёл от воды и стал торопливо забираться на высокий обрыв. Наверху он некоторое время стоял, глядя в океанскую даль, а потом достал из внутреннего кармана чёрный и блестящий брусочек с кнопками, что-то нащупал в нём и крикнул:

– Маша, ты меня слышишь?

– Да! Это ты? – ответил далёкий голос.

– Я. Что ты делаешь?

– А как ты думаешь? – голос прерывался и множился.

– Я думаю, что ты… ты покупаешь сапоги.

– Да! – сдулись вёрстами нежные меха. – А как ты узнал? Ты где? Что ты делаешь?

– Я… Ты должна догадаться…

– Что догадаться? Женя! Почему ты молчишь?

– Я… Я не молчу… Понимаешь… Я… Просто… они так добрали смысла… что я не могу…

– Что ты не можешь?

– Их сказать…

– Кого их? Я не понимаю…

– Ладно… Я вот машину новую купил!

– Какую?

– «Марк-два-блит» [9], вэдовый, два и четыре литра.

– Он… хороший?

– Он великолепный… Белый… и вообще… такая кимастищща кругом…

– Что-о?

– Да ничего…

– Ты уехал совсем… далеко?

– Да…

– Совсем-пресовсем?

– Совсем-пресовсем…

– Туда, где все стали другими?

– Туда, где все стали другими…

– И ты тоже?

– И мы тоже…

– И ты решил меня снова придумать?

– И я решил тебя снова придумать.

– Хм… Расскажи мне что-нибудь…

Он хотел рассказать про хоккайдские горы в снегу и про несущихся топорков, про мост Три Семёрки и про маяк в Носсапу, про распластанные пихты и крест из ржавой рулёжки…

…Они еле держали своё содержимое, и оно, огромное, вздрагивало, ходило ходуном под тонкой плёнкой, бродило и опадало дымчатой бездной – такими спелыми, налитыми стали слова, и так страшно их было пролить.

– Может, ты послушаешь… не меня? И я просто протяну руку…

– Не тебя, а кого? Что? Это… правда? Ты… ты не обманываешь?

– Я не обманываю… – и он, будто решаясь на что-то, набрал полную грудь воздуха и выдохнул: