Михаил Тарковский - Тойота-Креста

Примерно такую речь произнёс складной парень и, порывисто косясь сквозь очки на слушателей, замолк…

– Если Кунашир отдадут и нас выселят, то это я не знаю… – раздражённо сказал пожилой мужик с прямым скуластым лицом. – У меня родители здесь всю жизнь прожили… И я сам детей поднял… Ково думают, козлы… Напорят… ни… а нам… ся.

– Да как обычно, Палыч, – проворчал кто-то из-за газеты с кроссвордами.

– Ну, на самом деле, – затянул складной, – я не думаю, что кто-то на это как бы пойдёт, но-о… на самом деле… переселять кунаширцев как бы такое же безобразие, как и айнов, что делали японцы, и самих японцев, что было сделано в 1946 году, или кого бы то ни было другого…

– Как бы, как бы, – передразнил кроссвордщик, – у вас так всё и выходит… как бы …

Складного уже никто не слушал, кто-то ушёл курить, кто-то спал. Только старик кореец качался в своём отчаянии и, как компресс, прижимал к уху приёмник.

С утра отбили очередной борт, за Женей заехал человек по имени Валера и отвёз его в небольшой аэропорт «Березники». Там стоял вертолёт «Ми-14» – морской вариант «восьмёрки»: нижняя часть его представляла собой лодку с обводами и острым кильком, а вместо одного переднего колеса лепились по бокам два. Низ был по ватерлинию сине-зелёный, а верх белый.

Рядом с площадкой толпились люди. Некоторое время все молча ожидали, потом пошло оживление, и толпа забурчала и разделилась на две части. Оказалось, что вертолёт летел на Итуруп, а Кунашир отбили на завтра. Остаток дня Женя проездил с Валерой по городу. Валера даже специально завёз его на гору, откуда открывался туманный обзор Южно-Сахалинска.

С утра в Березниках снова стоял народ, подъезжали машины. Хозяином вертолета был шебутной пожилой армянин, и всё предприятие отдавало самодеятельностью. После того, как поступила команда брать билеты, армянин ещё долго звонил и убеждал диспетчеров, что никто его не заметит и что он «низенько уйдёт, мишью »… А потом скомандовал: «Садимся!»

Женя оказался рядом с девушкой, видимо, сахалинской эвенкийкой, манерой разговора очень напоминавшей красноярских эвенков. Она поругивалась, посмеивалась и держала в руках трёхлитровую банку с красными рыбками. По другую руку сидел тот самый пожилой рыбак из портовской гостиницы.

Бортмеханик убрал трап. Тонко запел стартёр, запустились двигатели, и Женя видел в окно, как, двинувшись, лопасти побежали и слились в прозрачный полукруг. Пока грелись турбины, вертолёт ходил ходуном, словно его колыхало течением, и Женю тоже всего колыхало от радости. Вертолёт вырулил на полосу, взревев, напрягся, побежал и взлетел. Мелькнули ангары, увал с серым лиственничником, и через десять минут внизу блестел стальной кожей Океан с льдинами и медленно уползал на запад Сахалин. Женя достал из сумки бутылку шушенской, легонько толкнул соседа, и тот, привычно кивнув, свинтил крышку с термоса. Когда Женя налил, он утвердительно моргнул глазами: «Ну… давай!»

Облака то открывали, то закрывали дорогу. На подлёте к острову из дымного одеяла показался синий конус Тяти. Женин сосед с тихой гордостью произнёс это слово, и показалось, будто дрогнула и развернулась в нём вся прожитая на острове жизнь. Потом слева появился и скрылся Итуруп, и снова были пространства, облака и литые куски земной плоти, тёмно-синие и как отколотые…

У берега белел прибой, и сине-зелёная вода на меляках горела изумрудно-ярко по сравнению с остальной густо-синей толщей, и эта яркая зелень в кайме пены окружала каждый изгиб суши. Они подлетели к берегу, и пронеслась под брюхом гряда с лесом, заснеженная низина, и потом посёлок, снова берег и залив. Вертолёт сделал оборот и, сменив шаг, пошёл на посадку. Медленно и дрожа, проехали внизу ржавые шхуны в ледяной корке. Вертолёт оседал, разгоняя сизые стрелы по воде, совсем снизившись, до черноты взбил воду и сел на низкий и пологий берег рядом с толпой людей и машин.

Юра тут же утолкал Женю в машину. Через пять минут они сидели за столом, у большого окна, из которого был виден край посёлка, забор из ржавой рулежки и кособокий кузов «тойоты-кариб». Летом он еле торчал из огромных лопухов [7], а теперь белел квадратно и голо. Левее виднелся кусок воды и вулкан Менделеева, меловой от нижней трети вверх. Грохоча и клонясь, пронёсся над поселком вертолёт.

– Вечно ты что-нибудь отмочишь! Сюда в жизни такие вертаки не летали!

Женя достал белую рыбу и чёрную икру. Юрыч, в свою очередь, выставил банку красной и порезал на доске варёного осьминога – резиново вздрагивающего, с шершавыми клёпками присосок. Водка «фриз» вязко стояла в запотелой бутылке, похожей на долото – верх её был косо срезан, и горлышко росло из размашистой грани. Юра не спеша намазал большой кусок хлеба японским маслом из округлой коробочки, после чего половину бутерброда покрыл красной икрой, а половину чёрной: