Курт Воннегут - Синяя борода

– Паразиты! Твари неблагодарные! Поганцы маленькие, обманывать меня вздумали! – бушевал Грегори. – Любящий папа просил только одного в доказательство вашей преданности – никогда не ходить в Музеи современного искусства.

Думаю, из тех, кто слышал его крики, многие и не знали, что мы стоим у входа в музей. Думали, наверно, что он накрыл нас, когда мы выходили из отеля или меблирашек, в общем, оттуда, где для любовников всегда найдется постель. И если поняли его «папа» буквально, то, разумеется, решили, что он мой отец, а не ее, ведь мы с ним так похожи.

– Это дело принципа! Неужели не понятно? Знак того, что вы на моей стороне, а не на их. Плевать мне, что вы смотрите всякий хлам. Но вы – моя команда и должны были этим гордиться. – Он задыхался от гнева и яростно мотал головой.

– Вот почему я поставил очень простое, очень легко выполнимое условие: не смейте ходить в Музей современного искусства!

Напуганные его натиском, мы, кажется, даже не разжали рук. Из музея мы вышли довольные, взявшись за руки, словно деревенская парочка. Возможно, мы так и стояли перед ним, взявшись за руки, словно деревенская парочка.

Только сейчас я осознал: Грегори накрыл нас в тот момент, когда между нами уже было молчаливое согласие, что нынче мы будем вместе. Понимаю теперь, мы себя уже не контролировали и, даже если бы не налетели на него, все равно в тот день стали бы любовниками. Раньше, рассказывая эту историю, я всегда подчеркивал, что, если бы мы на него не напоролись, ничего бы между нами не было.

Как бы не так!

– Мне наплевать, чем вы там любуетесь, – кричал он. – Я просил об одном: не оказывать уважения заведению, в котором мазки, плевки, пачкотня и блевотина сумасшедших, всяких там дегенератов и шарлатанов считаются великими творениями, достойными поклонения.

Восстанавливая в памяти его слова, поражаюсь, как осторожно в те дни мужчины, даже в гневе, выбирали выражения в присутствии женщин и детей, избегая слов вроде «х…я» или «срань».

Цирцея Берман считает, что нет ничего дурного, если в наше время запретные прежде слова употребляют все и каждый, ведь женщины, да и дети, без всякой застенчивости говорят обо всем, что касается тела, а значит, и обходиться со своим телом будут разумнее.

– Возможно, – сказал я. – А вы не думаете, что такая откровенность приводит еще и к тому, что они ничего толком выразить не умеют? – И напомнил привычку кухаркиной дочки именовать всех, кто по какой-то причине ей не нравится, «жопа занудная».

– Ни разу не слышал от Селесты объяснений, чем же ее недруги заслужили эту кличку, позаимствованную из проктологии.

– Вы не могли обидеть меня больнее, – продолжал Грегори, пустив в ход свой знаменитый британский акцент. – Ты мне был как сын, – сказал он мне, – а ты дочкой, – это относилось к Мерили, – и вот благодарность! И самое обидное даже не то, что вы туда пошли. Нет. Самое обидное, что вы такими счастливыми оттуда вышли! Это же издевательство надо мной и всеми, кто пытается сохранить чистоту в искусстве!

Он заявил, что сейчас же едет на Сити-Айленд, где в сухом доке стоит «Арарат», и будет жить на яхте до тех пор, пока Фред ему не сообщит, что мы убрались из дома на Сорок восьмой улице и даже следов нашего пребывания не осталось.

– Убирайтесь! Скатертью дорога, больно вы мне нужны, паршивцы!

Полный сюрреализм, а еще таким реалистом считается! Поселиться на восмидесятифутовой яхте в сухом доке! Входить и выходить по трапу, пользоваться бортовым туалетом и телефоном!

А вспомните, какую эксцентричную студию он сотворил – воплощенная галлюцинация, сколько туда вложено усилий и затрат!

И в конце концов он так все устроит, что вместе с лучшим другом его убьют в Египте в итальянской форме!

Жизнь Дэна Грегори, если не считать его живописи, связана с реальностью и здравым смыслом меньше, чем самое радикальное современное искусство!

Репортаж из настоящего: подробно меня расспросив, Цирцея Берман установила, что ни одной книги своего бывшего лучшего друга Пола Шлезингера я так и не дочитал до конца.

А она, оказывается, с тех пор как живет здесь, прочла их все до одной. Они у меня все есть. Занимают в библиотеке свою почетную полочку, и на каждой дарственная надпись его рукой, свидетельство того, как мы близки с Полом вот уже столько лет. Я читал рецензии почти на все его книги и ясно представляю себе, как они котируются.