Арно Гайгер - У нас все хорошо

— Да, — отвечает тот, что в шляпе.

— У вас есть резиновые сапоги? — спрашивает Филипп.

Как и следовало ожидать.

— А респираторы? — хочет знать Филипп и снова получает отрицательное мотание головой.

— Вы случайно не хотите сказать, что пропустили ту серию, в которой капитан бригантины Джеймс Уандин получает на борт в качестве груза гуано [41] Гуано — помет морских птиц с берегов и островов; используется как азотное и фосфатное удобрение. ? В Южной Америке, на Галапагосских островах, на природе, на морском берегу? Как вы себе думаете, что там у меня на чердаке?..

Но рабочий в шляпе, Штайнвальд, протискивается мимо Филиппа в дом.

— Справимся не хуже, чем в кино, позвольте.

Другой, Атаманов, следует за ним, как бычок на веревочке.

Филипп уверен, таково было первейшее указание Йоханны.

Лица рабочих, после того как они вышли с чердака, Филипп не комментирует, но вниз по лестнице снова идет впереди, и ясно одно: мужчины ничего не имеют против того, чтобы отступиться от инициативы, за которую они опрометчиво ухватились в самонадеянной вере, что справятся с чем угодно. Филипп указывает путь к кухонному столу, и, пока булькающая в кофейной машине вода превращается в пар, а потом снова в жидкость, тот, что постарше, Штайнвальд, тычет указательным пальцем в стол и перечисляет, что еще необходимо, кроме резиновых сапог и респираторов:

— Перчатки, защитные очки и — и — компрессор-очиститель.

Филипп режет хлеб, открывает холодильник, осматривает его содержимое. Он выставляет все, что есть: хлеб, масло, мед (медосбора 96-го года), свежее молоко. Он тоже садится за стол. Жуя и прихлебывая кофе, он договаривается с рабочими, что они поедут все закупать, а он, Филипп, останется дома, потому что ждет звонка и почтальоншу.

На вопрос, купить ли резиновые сапоги и ему тоже, он отвечает:

— Желтые, сорок второго размера.

— Значит, сорок первого, — поправляет его Штайнвальд все тем же рассудительным, но решительным тоном, так что Филипп предпочитает не возражать. Он настаивает лишь на том, чтобы сапоги были желтые, как когда-то в детстве. Снаружи желтые, а внутри красные.

Он вручает Штайнвальду, который, судя по всему, играет роль босса, все деньги, какие у него есть при себе, и еще столько же достает из чайника, в котором бабушка, несмотря на наличие сейфа, хранила свою заначку. Штайнвальд и Атаманов выходят из дома. Филипп наблюдает из окна, как они смотрят снизу на чердак. Он знает, что самый неприятный из всех мыслимых и немыслимых звуков тот, который издают голубиные коготки, когда они топчутся по отливу окна. И еще всплеск крыльев, когда голуби приземляются. Филипп никогда еще не слышал более мерзких взмахов крыльев.

Уже полдень, когда красный «мерседес» снова въезжает в ворота. Машина останавливается перед гаражом в облаке пыли. Рабочие выходят, и Штайнвальд ворчит с откровенным упреком в голосе, что на первом строительном рынке желтых резиновых сапог не оказалось и они потеряли больше часа времени, что делает сапоги для него (Филиппа) неоправданно дорогими. Ни слова не проронив на сей счет, Филипп все же доволен этим первым доказательством их надежности. Он бы с удовольствием сделал себе фото с себя и своих помощников, оно получилось бы замечательным: Штайнвальд и Атаманов в их темно-серых сапогах по бокам, и он в своих желтых сапогах в центре смотрится как важная персона. Он стоит на снимке на шаг позади рабочих, широко расставив ноги, уперев руки в бока и выдвинув таз вперед, улыбается, но почти незаметно, и весь в целом смотрится как полный идиот, купающийся в счастье. Это представление нравится ему тем больше, чем дольше он смотрит на Штайнвальда и Атаманова. Один в своей приплюснутой, слишком маленькой шляпе, другой с восковым лицом и шевелюрой как у Фернанделя, пусть волосы темные и уже с проседью, хотя парню нет и тридцати. Когда рабочие снова сидят на кухне, а Филипп варит обед, он думает, что вечером надо позвонить Йоханне и потребовать назад свой фотоаппарат.

«Дорогая Йоханна, — скажет он ей, — ты полтора года назад взяла мой фотоаппарат, когда аппарат Франца был в ремонте. Я хотел бы знать, у кого из нас жизнь в полном беспорядке: у тебя или у меня?»

На обед у них спагетти. Филипп еще не справился со своей порцией, а Штайнвальд и Атаманов проглотили уже двойное количество, тихо злясь, что Филипп уговорил их поесть под тем предлогом, что потом у них уже не будет аппетита. Сигналы нетерпения приступить наконец к работе усиливаются. Тем не менее Филипп пытается втянуть их в разговор. Штайнвальд, со складкой между мохнатых бровей, на все отвечает резко и односложно, а Атаманов, как все это время, не говорит вообще ничего. Атаманов тихий, спокойный, сдержанный, Филипп и голоса-то его почти не знает. Он дважды обращается к нему напрямую, и когда Атаманов понимает, что обращаются к нему, он смущенно выдавливает: «Мало по-немецки». Филипп смотрит на Штайнвальда. Тот, нервничая, сообщает, что сам знает Атаманова всего шесть недель. Что Атаманов в Вене ненадолго, просто хочет заработать денег, которые ему нужны для того, чтобы в конце июня жениться. Штайнвальд говорит недовольным тоном, одновременно сгребая остатки еды в кучку указательным и большим пальцем. Складка между его бровями так и не разглаживается. Филипп же, напротив, по-настоящему радуясь такому известию, поздравляет Атаманова с намерением жениться. В следующий момент Штайнвальд встает и скрывается в передней, куда за ним незамедлительно следует Атаманов. Слышится треск разрываемого нейлона, скрип и топот. Когда Филипп выходит в переднюю, Штайнвальд и Атаманов стоят уже в своих темно-серых резиновых сапогах и в респираторах.