Арно Гайгер - У нас все хорошо

Атаманов тем временем разбивает лопатой стекло и второй оконной створки. Птицы, которым Атаманов указывает лопатой дорогу, беспорядочно вылетают на волю. Тем же методом Атаманов не дает голубям, желающим вернуться назад, сесть на подоконник. Так продолжается добрых полчаса, пока чердак не покидают штук сорок голубей. За ними следуют еще не оперившиеся птенцы. Они падают с лопаты Атаманова замертво и приземляются между притулившейся к стене дома полуистлевшей поленницей дров и проржавевшим ограждением огорода. Dead and gone [42] Покончено раз и навсегда (англ.). . Кошка выскакивает из кустов и, схватив зубами растерзанный трупик, опять исчезает. Филипп, встав на точку зрения, что не должен присутствовать при этой части работы, тихо вздыхает и тоже направляется в сад, но в сторону стены.

Ведь может так быть, размышляет он, что когда-нибудь время, проведенное с Йоханной, покажется ему несущественной частью его жизни или что он окончательно примирится с тем, что облака проплывают мимо, ничего не обещая или ничего не удерживая, одна череда за другой, снова и снова оголяя небо, чтобы дать понять, каково оно в действительности и каков всамделишный голос Йоханны, ее движения и что у него нет выбора, когда он внушает себе, что любит Йоханну. Йоханна же, напротив, пользуясь этим, вот уже ровно десять лет попеременно придает ему то больше, то меньше значения, во всяком случае, не столько, чтобы раскрывать все свои карты. Такова погодная сторона их взаимоотношений, драма их отношений, так сказать. И (думает Филипп): у меня есть своя гордость, которая позволяет мне оставаться невиноватым.

Это та мысль, которой он, собственно, хочет и будет предаваться в дальнейшем. Но он уже доходит тем временем до первого стула, встает на него и, благодаря толстым рукавицам, которые он так и не снял, подтягивается за зубцы кирпичной стены настолько, что может заглянуть в ту часть сада, которая до сих пор оставалась в мертвой зоне, недоступной его взгляду. Там какой-то мужчина, стоя на коленях, вычищает проволочным скребком мох, наросший в щелях между плитами крупнопористого бетона.

— Привет! — кричит Филипп.

Тут же звук собственного голоса напоминает ему, что на лице у него респиратор и защитные очки. Мужчина поднимает на него взгляд из-под мохнатых светлых бровей и теряется, но совсем ненадолго, до обидного ненадолго. Филипп-то считает, что заслуживает несколько большего удивления. Затем мужчина начинает вопить, грозя кулаком в сторону Филиппа, чтобы черти побрали его, да поскорее. Филипп смотрит на разъяренного человека и одновременно чувствует, что его рубашка задралась, под рубашкой обнажился пупок и ему холодно от стены. Он разрывается надвое между угрожающими жестами мужчины и приятным ощущением своего оголившегося живота. Собственно, он не прочь еще немного повисеть на напрягшихся руках. Но мужчина уже вскочил и прицелился, чтобы метнуть в Филиппа проволочный скребок, так что Филипп предпочитает скрыться. Он озадаченно плетется к следующему стулу. Достав из кармана брюк фото, прихваченное из бабушкиной спальни, он садится, заслышав за стеной голоса.

На фото — мальчик в красных, великоватых ему купальных трусах. Это Филипп, четырехлетний и светловолосый. Он стоит по колено в траве. Весь фон составляет трава, переходящая в белый, обрезанный зубчиками край. Мальчик на фото обеими руками сжимает большие садовые ножницы с желтыми ручками. Его взгляд направлен вверх к объективу, с недоверчивым выражением, как будто от него только что потребовали чего-то невозможного, например, немедленно отдать садовые ножницы, пока он не устроил ими кровавую резню. По выражению лица мальчика нетрудно понять, что сейчас что-то будет. Сейчас он расплачется.

Голоса, которые Филипп слышит за стеной, детские, и он представляет себе, что они принадлежат его старым и проверенным друзьям, которые все еще остаются детьми и ждут его, вот уже двадцать восемь с половиной лет, упорно, терпеливо и с надеждой. Может, им, как ученикам начальной школы, дано задание написать в тетради по чистописанию, что счастье приходит к тем, кто умеет ждать. Десять, двадцать, двадцать один, двадцать два раза писать одно и то же до полного отупения, до безучастности, в которой уже ничто ничего не значит. Голоса за спиной Филиппа все больше размываются, потому что он старается понимать их как можно меньше, думая в это время, что в жизни всегда так, будто пытаешься одну и ту же фразу написать в тетрадке на сей раз еще лучше. Может, от этого мы и мучаемся.