Арно Гайгер - У нас все хорошо

Затем: как Петер восьмилетним протискивается сквозь плотную толпу ликующих людей и вдруг видит фюрера, который приветствует из своего лимузина население Вены.

Счастливое время после аншлюса, когда отец вдруг снова оказался при хлебной должности и в достатке, и все напряжение с него спало, и появилась вдруг просторная квартира в том же доме этажом выше, и клозет там был уже не в коридоре, и иногда на кухонном столе появлялись даже цветы, а у детей — наилучшие перспективы.

Как он семь лет назад, почти день в день, так сошлось, гулял у воды по парку рядом с отцом воскресным днем. И как отец открылся ему, что конечно же именно он и его сотоварищи взорвали тогда телефонную будку и оставили на стенках свастику, и как он рад приезду единомышленников из рейха и что стол в будущем станет сытнее.

Громкий арест соседа, который за год до этого добился осуждения отца, и плачущая жена соседа, как она стояла у них под дверями и просила отца замолвить словечко (соседу вменялось в вину, что он взорвал крольчатник у одного нациста в соседнем доме, что наверняка не соответствовало действительности).

Как они оборачивают с матерью школьные учебники.

Как он сражается подушками с Ильзой, младшей сестрой, которая еще два года назад делила с ним комнату.

Постели, выбрасываемые из окон еврейских квартир напротив.

Обсуждение с отцом дел на фронте и гордость оттого, что на ближайшую тысячу лет им обеспечено жизненное пространство на Востоке.

Как Ильза обожгла себе пальцы, пытаясь вынуть из кухонного шкафа горячий осколок бомбы.

Пара несправедливых затрещин.

Общий вечер, который они в прошлом году провели вместе с другими венскими группами. И тот священный момент: флаг внести! После чего унтер-офицер вонзил от усердия острие древка в деревянную балку потолка так, что флаг потом только с большим трудом вытащили оттуда.

(Это было так забавно, что Петер засмеялся. Он был не единственный, кто смеялся, но он смеялся явно громче всех, и унтер-офицер узнал его по голосу. На следующий день Петера муштровали три часа. Строевая подготовка, смир-рно, кругом, марш, марш, нале-во, напра-во, в ружье, смир-рно, внимание, на караул, смотреть прямо, живо, марш, левой, два, три, четыре, левой, два, три, четыре, потом в гору и снова с горы, у Петера уже и дух вон, а тут еще раз, и снова живо, потому что унтер-офицер готов поклясться, что обнаружил большевистского шпиона, голову на отсечение, по стойке-е-е смир-рно!!! если там наверху не… Петер, задыхаясь: разрешите доложить, большевистского шпиона не обнаружено! Унтер-офицер самодовольно: провалиться мне на месте, если нет, марш, марш… И каждый раз с песней… Красные знамена полыхают на ветру… наше знамя сильнее смерти, пока Петера не вырвало.)

Шоколадный пудинг с «канареечным молоком» [39] Ванильный соус с яичными желтками. на его четырнадцатый день рождения, весной прошлого года.

И нетопленые спальни минувшей зимой, когда отсыревали стены. Рождественская елка в гостиной. Там тоже не топлено, и несколько печенюшек на ветках на второй день праздника раскисли от сырости. Они буквально капали с дерева.

И отказ больной матери от того, чтобы при каждой воздушной тревоге ее спускали в подвал.

(У нее по всему телу кровоподтеки, синие, почти черные пятна, хотя мать поднимали всегда с большой осторожностью. Она аргументировала тем, что, таская ее в подвал, спасти не спасешь, а погубить погубишь. И между невозможностью спасения и муками она выбирала страх. Когда все свистело и громыхало, она оставалась лежать в квартире и что есть силы кричала. Наконец-то можно было не сдерживаться ради детей, она кричала, выражая свой некончаемый страх из-за угрозы уничтожения: сирена, внушавшая ужас малолетним гонцам, бегущим по улице. После этого она казалась отдохнувшей, если изнеможение можно назвать отдыхом. После воздушных налетов мать, как правило, быстро засыпала.)

Еще одна картинка: как мать на прощанье своим гребнем аккуратно разделяет ему волосы на пробор (он этого не любил) и как он при этом узнает в ее улыбке прежние черты (это он очень любил; кто же не любит, когда мать остается прежней?).

И еще одно, уже напоследок: как тот малец из гитлерюгенда, что прибился к ним в первый день боев, пытался шагнуть к нему, удерживая руками кишки. С этим одноглазым взглядом, который будто говорил: это могло произойти и с тобой.

И потом снова все сначала: восемнадцать, или двадцать четыре, или тридцать шесть картинок, которые по кругу рассказывают одну историю, иногда не в том порядке (так что не вполне ясно, действительно ли мавр хотел отдать свою голову), но картинки те же самые, что скопились у Петера за его пятнадцатилетнюю жизнь, как будто она уже сделала полный круг.