Арно Гайгер - У нас все хорошо

— Судя по пулевому отверстию, задета вскользь.

— Очень больно? — спрашивает Труде, тоже подойдя к ограде.

— Да уж, — говорит Петер.

— Тебя наградят? — хочет знать Труде.

Но на сей раз дядя Йоханн не дает племяннику ответить. Он подталкивает Труде:

— Ступай в дом, к маме, скажи ей, пусть соберет еды на двоих в дорогу. И быстро, марш!

Труде медлит. Мальчишка из гитлерюгенда, спутник Петера, упер трещотку в правое колено, крутнул ручку, и Труде как ветром сдуло.

Дядя Йоханн строго смотрит на мальчишку, недовольный шумом.

Петер говорит:

— А я думал, мы сможем остаться.

Дядя отходит назад к бумагам, которые никак не хотят гореть. Он поднимает стопку полуобугленных документов, ворошит их и осторожно укладывает бочком, чтобы между ними прошел воздух. Некоторые тонкие истлевшие обрывки взмывают вверх, как воздушные змеи, парят, соскальзывая, невесомые, по краю вихревого потока воздуха в сторону и опускаются на землю в виде кислого удобрения, которое ближайший дождь смоет в почву.

Дядя Йоханн снова оборачивается к ограде:

— Я был бы рад тебе как племяннику, но не как солдату. Русские-то где. Ты должен понять. Семья. Теперь лучше держаться нейтралитета.

Петер чувствует себя так, будто только что проснулся и его тут же избили до полусмерти. Ему хочется сказать про мать, про старшего, схватить свой карабин и попросить еще раз как следует. Но он, идиот, оставил карабин на перевязочном пункте посреди тамошних воплей и отрывистых команд.

— Дядя Йоханн, если хочешь, мы выбросим униформу и всю амуницию.

Дядя снова ворошит горящие бумаги граблями, с некоторым остервенением, которое передается огню.

— С твоим ранением держись от меня подальше, Петер, как мне ни жаль. Все из-за русских. Чтобы не попасть под подозрение. Как я уже сказал, мы теперь придерживаемся нейтралитета.

Нейтралитет, думает Петер, но что это значит?

И в ту же минуту он понимает (и это только дополнительно усиливает его ощущение полного бессилия), что все поставлено с ног на голову, что все то, к чему он привык, чем обладал и чему его учили, отныне больше не в счет. Он чувствует, как медленно остывает на его теле пот, а в ноздрях у него прочно сидит запах пепла сгоревших бумаг, и ему кажется, что силы разом покидают его. Еще никогда в жизни Петер не чувствовал себя так отвратительно, каждая косточка дает о себе знать, кровь пульсирует толчками и шумит в ушах. Его раненое плечо болит так, что он с трудом выдерживает. Ему хочется сесть, он никуда не уйдет, он смертельно устал, так тяжко давит на него груз всего случившегося: бессмысленные смерти, печаль того, что жизнь, которую навязал ему отец, превратила его в идиота, его пустой желудок, судорожно сжимающийся с того момента, как дядя Йоханн послал Труде за едой, причем приступы учащаются. Петер опасается, что его сейчас вырвет.

— Кто это распевает там внизу? — спрашивает он словно в пустоту, с оцепенелым, отсутствующим взглядом. Если бы нарастающий гул канонады не перекрывал собой все остальные звуки, он услышал бы очередную народную песню, которая вплетается в грохот войны: Высоко в горах Дахштайна…

— Прямо слезу прошибает, — говорит мальчишка.

— Они там в подвалах спустили вино из бочек, — поясняет дядя Йоханн. — Зондеркоманда СС. Теперь допивают то, что было уже розлито по бутылкам, чтоб не досталось врагу. Я думаю, они хотят продемонстрировать, какое действие может оказать вино на русских, если кто-нибудь припрятал бочку-другую.

Он еще раз подходит к ограде:

— Люди рассказывают, что у них там голые бабы пляшут на столах и стоя писают в стаканы офицеров. Но я ничего не хочу утверждать, потому что своими глазами не видел.

Он качает головой. В этот момент из двери выходит тетя Сусанна с маленьким свертком в руке. Она одета в черное. Петер вспоминает, что брат тети Сусанны погиб в начале марта. Об этом Петер совсем забыл.

Когда она передает сверток через ограду, ее лицо слегка разглаживается. Она говорит:

— Нам ведь и самим не хватает. Так что ищите где лучше.

Она кладет ладонь на затылок Петера, взъерошивает его волосы и коротко прижимает пальцами то место на шее, откуда уходит в голову пульсирующая жила. Петер чувствует, как в мозг проникает что-то холодное да так и застревает там. Он слышит словно издалека свой собственный голос, повторяющий снова, спокойно, даже слишком спокойно и монотонно:

— Мы можем зарыть униформу в винограднике…

Тетя Сусанна отдергивает руку, пожимает плечами, взгляд ее говорит то же самое.