Арно Гайгер - У нас все хорошо

— Внизу на причале стоит корабль, там солдаты-власовцы, они боятся бреющих самолетов и ждут ночи, чтобы плыть дальше. Идите туда. Говорят, они будут пробираться на запад, там оно и посытнее.

— Но если мы в винограднике всю амуницию и униформу…

Она снова медлит и смотрит на Петера — не то чтобы колеблясь, а скорее удостоверяясь в его настойчивости. И потом говорит:

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — вторит ей дядя.

Мальчишки еще стоят у ограды. И, наконец, уходят, глядя прямо перед собой, чтобы невзначай не встретиться глазами. А пьяные эсэсовцы выводят тем временем В Люнебургской пустоши. Небо продолжает затягиваться тучами. Низкий свет обвел края и обозначил закругления ландшафта темными контурами. Вместе с дымом, насыщенным угольной пылью, прокрался мрак, и ночь без труда завладела миром.

Война, несколько цифр, статистика, заводские марки, инциденты (последствия) и тут и там какое-нибудь событие, которое касается далеко не всех.

Непроницаемая темнота плотно лежит на лениво текущем Дунае, на едва различимых берегах и виноградниках, сбегающих к обшарпанным баржам. В некоторых местах небо и ландшафт сливаются в одну спекшуюся массу, словно война вытянула из холмов и реки некую фосфоресцирующую эссенцию, которая прежде, в мирные ночи, придавала им гламурный блеск. Когда взметывается короткой вспышкой огонь из орудийных жерл или трассирующие пули оставляют на низко нависшем небе цветные зарубки, все это совершается, очевидно, для того, чтобы выявить различие между светом и тьмой, с тем чтобы остающаяся затем темнота могла сгуститься еще плотнее. Петер лежит навзничь на тонком соломенном тюфяке на палубе «Alba Julia», а мечущиеся по небу столбы света от дальней батареи прожекторов — всего лишь гигантских размеров стеклоочистители, которые стирают все, что могло бы сохранить или отразить свет, любую самую маленькую его частичку.

«Alba Julia» — румынское грузовое судно, которое пробивается вверх по течению под военным флагом рейха. Команда состоит из украинских солдат, которые под конец воевали на стороне вермахта в Будапеште. Большинство солдат, как и Петер, лежат на палубе. Они храпят, стонут и кашляют почти без перерыва, так что эти звуки сливаются в непрерывный хор. И другой солдатик гитлерюгенда тоже храпит во сне рядом с Петером. Давно ли? Этого Петер сказать не может. Его жизненный опыт позволяет ему сделать посреди этой черноты лишь одно заключение: когда-то снова будет день.

Петер таращится в холодную тьму широко открытыми глазами. Мимо проносятся картинки и видения, периодически повторяясь, крутясь в его голове, как дребезжащий волчок, как насаженные на вращающийся валик. Он думает: прямо как в волшебном цилиндре, той штуковине, которую он видел как-то давно в фойе кинотеатра «Аполлон». Аппарат состоял из полого, длиной около метра, с легкостью вращающегося цилиндра, в котором были узкие прорези на одинаковом расстоянии друг от друга. Нарисованные на внутренней стороне фигуры были расположены таким образом, что при сильном вращении они смотрелись сквозь щели цилиндра во взаимосвязанном движении. Петер вспоминает одну такую череду картинок: мавр снимает с себя надоевшую ему голову и, немного помедлив, отдает ее своему соседу.

Похожим образом (угрюмое ощупывание головы, проявление интереса к голове со стороны соседа, снятие головы и передача ее) следуют друг за другом и прочие картинки в воспоминаниях Петера.

Мимолетные, словно размытые в тумане картины воспоминаний: кухня-столовая на первом этаже в Блехтурмгассе. Середина тридцатых годов, еще до школы Петера, когда они временами спали по двое, а короткое время даже по трое в одной кровати.

Первый арест отца, в 1936 году, из-за взрыва телефонной будки, который, однако, не удалось повесить на отца.

Вскоре после этого второй арест, в 1937 году, из-за вымпела со свастикой.

(Петер это точно помнит, или он помнит то, что отец потом рассказывал сотни раз: корпоративное государство наложило на отца арест на три недели, хотя по тогдашним предписаниям владение вымпелом со свастикой или подобным значком не было запрещено, а запрещалась только его публичная демонстрация. Эта демонстрация стала предметом доноса соседа, социалиста, который (клятвенно) утверждал, что при особо ярком освещении, когда занавесок на окне нет или они в виде исключения не задернуты, можно видеть с улицы вымпел, висящий на стене над радиоприемником; правда, если только идти вниз по улице под определенным углом.)