Олег Зоин - Вчера

Конечно, старикан не просто так уставился в окно, он, стоя, досыпал и от нечего делать вспоминал. Его взгляд умчался куда–то вдаль, в глубины времени, когда Пётр Прохорович был ещё молодым и зелёным, и ветер, такой же свежий октябрьский ветер бесцеремонно шандорахнулего на холодное осеннее стекло жизни. Молодой и гибкий, с богатым воображением, он с воодушевлением нырнул в круговерть борьбы с врагами рабочего класса. ВЧК — ОГПУ — НКВД — НКГБ — МГБ — МВД — КГБ… Успехи, успехи, успехи… И как неожиданность, как чёрную неблагодарность, — бывает же такое, что ветер и гибкую ветку ломает, — воспринял Пётр Прохорович отставку в 1956‑м году из органов госбезопасности. Почётную, правда, отставку, — с изрядной пенсией, с членством в партии и с полковничьими тремя звёздами на погонах парадного кителя. Хотя барскую четырёхкомнатную квартиру в центре пришлось сдать в обмен на трёхкомнатную в строящемся микрорайоне…

Пригласил его тогда Дрозденко, первый секретарь горкома партии, которого раньше Петлюк к себе как секретуткувызывал, и как–то по–новому заглянув посетителю в глаза, сказал почему–то радостно:

— Ну, идите же, Пётр Прохорович, на заслуженный отдых. Считаю, что вы, как член партии, правильно восприняли исторические решения 20‑го съезда и понимаете нашу острую потребность в опытных руководящих кадрах, и потому не ограничитесь готовкой ухи на Старом Днепре, а примете посильное участие в общественных делах нашего города и возглавите почту, например, или какую–нибудь школу…

В словах Дрозденка Петлюку послышалась как бы ирония, двойной смысл, и ещё то защекотало в носу, что сухопарый Дрозденко, который, были времена, как мальчик сидел на краешке стула в кабинете Петлюка, теперь за год–два дослужился с должности второго секретаря райкома до должности первого секретаря горкома, и вот уже по–хозяйски поучает его, старого чекиста!..

— Шило тебе в зад! — Зло подумал Пётр Прохорович. — Решения съезда… партийная обязанность… почта… Нашёл дурака, петух!..

Но вслух сказал иначе: — Хотелось бы на более ответственную работу, товарищ Дрозденко, что там какая–то почта. Ведь я с пелёнок организатор, вы же знаете. Люблю масштаб, коллектив, рабочую массу. Само собой, не выдержу и дня с удилищем… Завод давайте, или хотя бы фабрику какую–нибудь…

Дрозденко снова загадочно засмеялся, потом придумал, что не может сам решить насчёт чего–нибудь более масштабного, чем почта, и предложил сходить на приём в обком.

Когда на следующий день Петлюк напросился к секретарю обкома по промышленности, интима не получилось, ибо там уже сидел Дрозденко, и оба несгибаемых ленинца, как показалось Петру Прохоровичу, насмешливо уставились на него.

Пётр Прохорович взглянул в раскрытое окно секретарского кабинета, из которого разворачивался чудесный вид на город и днепровские плёсы, засмотрелся на своё отражение в чисто вымытом стекле, и поймал себя на мысли, что оно, вероятно, напоминает секретарю обкома, человеку новому, которого он совершенно не знал, — одного известного в Стране Советов организатора. Такое же широкое мышиное лицо, мясистый нос и такие же хищные глаза за стёклами очков, организатора, что уже больше никогда не оскалится своей жадной нахальной усмешечкой, и никогда уже ничего не организует такого интересного, потому что нет уже больше на белом свете того организатора, — поймался в собственные сети и ловушки…

Но всё–таки Петлюку доверили более серьёзное, чем почта, ему доверили цех агломерации крупного нового абразивного завода, точнее говоря, целого комбината. Это назначение тоже не удовлетворило Петра Прохоровича, но он почти искренне поблагодарил секретарей за товарищескую заботу и вообще — партию, подумав про себя, что всё закончилось совсем неплохо на чёрный день, — начальник цеха!..

— Ещё не раз в ноги мне упадёте, остолопы!..

Вот так и всматривался Пётр Прохорович в окно тесноватой девятиметровой кухни, как неудержимо билась в стекло верхушка тёмно–зелёной, почти чёрной в ночи акации.

Кроме мельтешащего дерева с высоты второго этажа просматривалась часть улицы, а на улице, опять–таки, суетилась дворничиха, старательно скребя метлой по тротуару в трепещущем сиянии неоновых светильников. Она была, вероятно, в чёрном фартухе, а дедок–сторож, честно дремавший у дверей «Гастронома», кутался, по утренней прохладе, в латанный–перелатанный грязно–жёлтый казённый тулуп. Рыжий дедов пёсик неутомимо мотался от дворничихи к сторожу и обратно.