Жан д’Ормессон - Услады Божьей ради

18 июня, в час, когда люди обычно пьют чай, в большую гостиную замка Плесси-ле-Водрёй вошел немецкий полковник. Ожидая его, дедушка стоял с побледневшим лицом, опершись обеими руками на спинку кресла, в котором обычно сидела за рукоделием или с книгой моя матушка или тетя Габриэль. Полковник остановился на пороге, в проеме двери, которую ему открыл старый Жюль. Щелкнул каблуками. По-военному отдал честь. Дедушка ответил кивком головы.

Пруссаки, как их называл дедушка, оккупировали на этот раз замок вторично. А в 1815 году, после Ватерлоо, мы принимали там русских. В январе 1871 года мой дед, тогда четырнадцатилетний подросток, видел, как приехали немецкие уланы. Я мысленно предположил, что, возможно, в своих жестах, в своей позе, в сдержанном приветствии он подражает своему деду, каким тот был в 1871 году. А еще я подумал, что и тот дед тоже, вероятно, повторял поведение своего отца в год падения императора. Интересно, что всякий раз побежденным оказывался режим чуждый, а то и враждебный нам. Ну да ладно! Во времена обрушивавшихся на Францию несчастий по крайней мере одна вещь — причем самая важная — оставалась тождественной самой себе: семья.

Полковник говорил по-французски с легким акцентом. Позже мы узнали, что он написал диссертацию на тему о воинском духе в творчестве Альфреда де Виньи. Я стоял в нескольких шагах позади деда и, возможно, тоже пытался учиться у него, как вести себя в будущем при каком-нибудь очередном завоевателе. В армию не взяли ни Клода, из-за его руки, ни меня, по состоянию здоровья. Но нам обоим удалось попасть в тыловые части, и мы поболтались какое-то время между Самброй и Шельдой, потом — между Амьеном и Бове. От Клода я перестал получать вести. К этому времени Жак и Робер В. уже погибли, но мы этого еще не знали. Сам я оказался в 10-й армии генерала Альтмайера, потерпевшей крах и перешедшей 10–12 июня в непосредственное подчинение Вейгана. 18 июня утром я очутился в десятке километров от Плесси-ле-Водрёя, решил заехать туда, отоспаться, а потом как-нибудь продолжать отступать к Луаре. Лег я в постель, буквально свалившись с ног, часов в одиннадцать. А где-то в пятом часу в мою комнату вошла Анна-Мария. Я слышал, как она бежала по коридору, так же, как она топала, когда звонил единственный в замке телефонный аппарат, стоявший в комнате дедушки, и она кидалась туда первой, потому что знала, что это звонили ей и что звонил Робер. На этот раз то был не Робер. Да и откуда, из каких заоблачных далей, из каких подземных глубин, со ртом, забитым землей, Господи, с окровавленным лицом, мог он звонить? Анна-Мария без стука распахнула дверь и крикнула: «Немцы!»

Немцы! Итак, они были уже здесь. Пришли из Померании, из Нижней Саксонии, из Шварцвальда, от берегов баварских озер, с холмов, где празднуется Вальпургиева ночь, из городов со старинными университетами и из тихих городов с дышащими легендой названиями. Они перешли Рейн и Мёз, Арденны, Марну, Сену и двигались к Луаре, к тем двум морям, о которых в свое время мечтали варвары. И вот они готовы были ворваться в наш дом с его священным прошлым. Я успел подумать, что у меня на глазах творится история, пригладил волосы, застегнулся на все пуговицы, кое-как расправил помятую форму и кинулся в гостиную, где меня ждал дед. Он обнял меня и крепко прижал к груди. Несколько секунд спустя в гостиную, где, по преданию, Генрих IV ухаживал за одной из моих прабабок, красавицей Катрин, вошел полковник фон Вицлебен. Сюда же сто пятьдесят лет назад вошли несколько человек с пиками и топорами и арестовали двух членов нашей семьи.

В медленном движении истории, полном зигзагов, нерешительного застоя и остановок, возникают вдруг сопровождаемые болью и кровью сгустки насилия во всей их относительной простоте: взятие Константинополя турками в 1453 году, открытие Америки в 1492 году, победа под Мариньяно в 1515 году, Французская революция, Трафальгар в 1805-м и Ватерлоо в 1815 году. С июня 1940-го и до освобождения Парижа в августе 1944 года Франция находилась под пятой Германии. В ее истории это осталось как серо-коричневое пятно. События в такие моменты набирают стремительный темп, как в тех фильмах, где люди вдруг начинают бегать и суетиться как сумасшедшие. Однако память запечатлевает все гораздо легче, чем в мирное время, когда все дни похожи один на другой. Дело в том, что перемирие, события в Мерс-эль-Кебире и Дакаре, нападение на Россию, Пёрл-Харбор, вступление Америки в войну, высадки союзников одна за другой — вот опорные пункты, оставшиеся в памяти. Жизнь семьи моей продолжает в эти мрачные годы насыщаться историей. В 1940 году погибли Жак и Робер В. в 1942 году Филипп опять уехал в Испанию, в 43-м арестовали Клода, а в 44-м — меня, в 1945 году Мишеля приговорили к смертной казни — такими вот то белыми, то черными камешками отмечал свои зловещие услады Бог семьи и армий.