Жан д’Ормессон - Услады Божьей ради

Вы, конечно, понимаете, что с самого раннего детства и до последних предвоенных месяцев, когда она стала краситься, Анна-Мария пользовалась лишь минимальной свободой. В те времена страсть еще находила чистые небеса, чтобы разразиться затем в них со всей мощью природной стихии. Пьер и Урсула, несмотря на собственный образ жизни, очень внимательно следили за дочкой, со всей строгостью прусского и французского воспитания. Когда Урсула начала отдаляться от семьи, забота об Анне-Марии легла главным образом на плечи ее дядюшек. Жак, Филипп, Клод и я ревниво следили за строгим соблюдением семейных правил. Особенно трогательно было видеть, как Клод старается совместить свои убеждения с самыми что ни на есть традиционно условными принципами воспитания. Только благодаря Судетам, благодаря ожиданию войны, благодаря отсрочке ее, благодаря затянувшимся каникулам в нашем убежище Анна-Мария смогла в течение нескольких месяцев видеть Робера каждый день. И дедушка, и все мы тем меньше имели оснований для беспокойства, что Робер был женат. Неудачно, но женат. Он очень рано женился на дочери депутата крайне правого толка, но расстался с ней уже через полтора года. Депутат этот не раз имел стычки с дядей Полем, обвиняя его в уступках республиканцам. Все это — угроза немецкого вторжения, невозможность строить какие-либо проекты, несвобода Робера, приличные убеждения его тестя, такая здоровая и спокойная жизнь в Плесси-ле-Водрёе без каких-нибудь ночных кабаков и даже без кинотеатра, — все это позволяло молодым людям вместе скакать в фамильном лесу под невнимательным, безразличным и насмешливым наблюдением издалека Жан-Клода или Бернара. Ну пусть погуляют на чистом воздухе. Что может быть полезнее прогулок среди дубрав и сосновых рощ. Но не успело закончиться лето 1939 года, как в Плесси-ле-Водрёе разразились сразу три катастрофы: была объявлена война, дочь кухарки Марты, брошенная любовником, осталась одна с грудным младенцем на руках, а Анна-Мария объявила всем в округе, что выходит замуж за Робера В.

Выйти замуж за Робера В.! Плутовство аргентинского дядюшки, проделки Полины, трио Пьера, Урсулы и Миретты, фашизм Филиппа, вступление Клода в коммунистическую партию, самоубийство дяди Поля не вызвали такого шока, как эта ошарашивающая новость. Фамилия, среда, серость жениха — все это было уже даже и не столь важно. Но он был женат. «Он же ведь женат, малышка. Ты понимаешь?.. Он женат. Ж-е-н-а-т…» Ей объясняли это состояние находящегося в браке человека, как если бы она была глухой или идиоткой, как если бы мы искали какой-то язык, который доходил бы до ее пошатнувшегося рассудка, как если бы она вдруг сошла с ума. Но она на все доводы спокойно отвечала: «Ну что же! Разведется». И опять удар молнии. Развестись? Нет, она поистине сумасшедшая. От кого она набралась таких ужасных понятий? От матери? От дядюшки Клода? Может, из бесед со мной? Дед, мужественно противостоявший республике и демократии, скандалу и прочим бедам, разорению и упадку, смерти Бога и Народному фронту, задыхался от негодования. Развестись! Только этого еще не хватало! Еще и это свалилось на его голову! Когда-то ему говорили, что дело Дрейфуса было поиском истины, а социализм — поиском справедливости! Вот они — плоды новых времен и современного мира: его правнучка хочет выйти замуж за разведенного. Ход размышления и причинно-следственные связи были не вполне очевидны. Но для дедушки все было ясно. Бедняга Робер, от всей души проявлявший крайний антисемитизм и ненавидевший социализм, болтался как дурак посреди всей этой суматохи, поставившей под сомнение полвека эволюции. И Клод тоже не знал, как разрешить эту проблему: ну не обидно ли отстаивать великие принципы свободы и прогресса ради торжества какого-то там идиота-буржуа, придерживающегося крайне правых убеждений?

В ходе дискуссий, вызванных этим кризисом, приоткрылась завеса над семейными тайнами, казавшимися навсегда покрытыми толстым слоем молчания о былом. Мы с удивлением узнали, что тетя Маргарита не разводилась. Нет, она не разводилась. Но она, естественно, имела все основания пойти на эту неприятную крайность. Естественно? Почему естественно? Тетя Маргарита была женой дяди Одона. А дядя Одон был одним из членов семьи, павших смертью храбрых в 1916 или в 1917 году. Но все дело в том, что дядя Одон… тетя Маргарита… в общем, дядя Одон… Дядя Одон был гомосексуалистом, вот. И его отец, и братья его, и дяди дали ему понять, что война — это почти единственная возможность для обесчещенного мужчины не вернуться и исчезнуть. Он не вернулся, и его имя было вписано в число погибших со славой на памятнике в Русете, куда дедушка каждый год приходил поклониться, среди трехцветных знамен, правда, не 14 июля, а 2 ноября, в День поминовения усопших, очищенный и освященный накануне, 1 ноября, в День Всех Святых. Дядя Одон умер, спасти честь семьи доверили немецким пулеметам или пушкам, но тетя Маргарита не разводилась. Она стала вдовой, что было намного лучше. А мы даже не требовали от Анны-Марии ни толкать Робера на самоубийство, ни отправить его в Сахару, ни посоветовать ему убить Адольфа Гитлера или Сталина, что, кстати, решило бы одновременно сразу много проблем. Единственное, о чем мы ее просили, — это не выходить за него замуж. Она колебалась. Она сопротивлялась. Когда душа разрывается между несколькими проблемами, человек не может сосредоточиться на чем-нибудь одном: горе дочери Марты и страдания Анны-Марии смягчили для нас шок объявления войны. Робер поехал в танковый полк, оставив положение неясным. Уехал, может быть, слегка обрученным? Во всяком случае, Анна-Мария замуж за него не вышла. Слава еще Богу — и все внутренне вздыхали с облегчением, хотя и не показывали этого, — слава еще Богу, что она не ждала ребенка, как дочь кухарки. Но в семье одновременно с тенью войны появилась и тень развода. И я не могу сказать точно, какое из этих двух несчастий путало нас больше.