Хулио Кортасар - Книга Мануэля

– Все так ясно, так красиво, – сказал Оскар. – Ни словечка лишнего.

– Я тоже не был с ним знаком, – сказал Маркос. – Бразилия далеко от Кордовы, полечка.

Эредиа, спиной ко всем, все смотрел в сад. Оскар думал, что эта ночь будет очень долгой, Сусана вырезала заметку и спрятала ее в папку. Ночь, однако, пролетела быстро, Люсьен Верней сперва нахмурился, увидев, как входят Людмила и Гладис, огорченная непростительным отсутствием мате в одном пригородном французском доме, это просто возмутительно, а Людмила ждет, что Гомес объяснит Люсьену Вернею распоряжения Маркоса; по очереди играют в шахматы Оскар и Эредиа, Эредиа и Гомес, Гомес и Моника, менады хлопочут на кухне, пока светло, а когда все вокруг погасят свет, как бы пенсионеры не заинтересовались, шепотом распределяются обязанности и посты, Эредиа дает мат в восемнадцать ходов, да не выпивайте же все сразу, вы, дикари южноамериканские, моя бабушка подарила это вино моей матери на день рождения, его надо смаковать по глоточку, nom de Dieu, Гомес и Моника ничья. По дорожке проехала машина, все пригнулись, словно по команде «ложись», и совершенно зря, их и так не было видно, затем секунда, когда не знаешь, то ли муравьи опередили, то ли полиция их выследила по бирюзовому пингвину и речам в Орли, Люсьен Верней объяснил, что это машина одного из пенсионеров, затем, в восемь часов, первая партия бутербродов и вино, это бургундское, пять лет спало в погребе, вы не очень-то увлекайтесь, от него двоится в глазах / Ладно тебе, скряга, здесь, что ни возьми, все времен Пипина Короткого, посмотрим, не потеряла ли вкус эта салями из-за передряги под Ватерлоо / Весь вкус хорошей салями в ее аромате – для тех, кто достиг такого уровня цивилизации, что способен его уловить / Вот тебе, получай, объяснения ищи Ларуссе / Я не должен тебе это говорить, но если ты не займешься этим слоном, капут тебе будет, дорогуша / Занимайся своими фигурами, уж я как-нибудь проиграю без твоей помощи / Согласен, посмотрим, как ты сходишь теперь / Ух, черт / Зажигайте сигареты подальше от окон, я на жалюзи не надеюсь / Все предосторожности Джеймса Бонда выполнены / Идем, сказала Людмиле Сусана, пошли на кухню.

Вслед за ними, как полагается менадам, чуть было не отправились Гладис и Моника, но что-то подсказало им, что тех двух лучше оставить одних. Оскар, глядя, как они уходят, закурил сигарету далеко от окна, зато близко к Люсьену Вернею, чтобы показать ему свою дисциплинированность, Гладис села напротив него на ковер, взяла предложенную ей сигарету, они разговаривали, глядя, как сгущается темнота между ста сорока семью полосочками жалюзи, говорили главным образом о себе, то есть о завтрашнем дне, о друге Гомеса, который, если что-то не заладится, переправит их в Бельгию, а там Макс, с которым они не были знакомы, но это не важно, и другой перелет или морем, одно за другим распоряжения Маркоса и французов – этакие русские матрешки, которые вынимаешь по очереди, пока в какой-то миг не забрезжат огни Эсейсы или гавани, и тогда более чем когда-либо строгое подполье, разве что случится нечто непредвиденное, но все равно как в русских матрешках, – бегство, тайное убежище, фальшивые документы, возможно, разлука и в любом случае постоянные риск и тревога, ограды, через которые надо перепрыгивать, убедившись в невозможности бежать, Яра Явельберг покончила с собой, непредсказуемость по другую сторону ограды, ладони, изрезанные бутылочными осколками, Хосе Кампос открыл огонь, и Эредиа, так близко знавший Ламарку, долго-долго стоял к ним спиной, Эредиа, который теперь проигрывает Гомесу на тридцать третьем ходу, и Люсьен, шагающий взад-вперед, бархатно-бдительный домашний кот, темнота и электрические фонарь на полу, меж двумя креслами, маяк перед концом света, чтобы не расшибить себе голову на всех этих лестницах и об унаследованную от прадедов мебель, и вдруг Оскар спрашивает себя, почему Гладис, как возможно, что Гладис наконец здесь, с ними, в завершающей Буче, он никогда не задумывался, вправе ли он затянуть ее в Бучу, а Гладис так беспечна, и вид у нее, будто она приехала на вечеринку за город, где кедры и бокалы, такая спокойная решимость Гладис, знающей, что ее из «Аэролинеас» вышвырнут, что все полетит к чертям, прыжок, и ты наверху, хотя ладони окровавлены, и он сказал ей, ты потрясающая, ты просто чудо, и она веселится, словно Париж – это и впрямь праздник с Гертрудой Стайн и всем прочим, словно бутылочные осколки не изрезали им ладони еще до скачущих галопом полицейских и первых ударов хлыстом. Он еле слышно спросил себя об этом, целуя ее в голову, и Гладис, сидя на корточках, прижалась к нему, и лишь через некоторое время, после четырех блестящих ходов Эредиа в партии с Гомесом, Гладис ответила ему, что она сама не знает, что ей хорошо так, что она боится, что становится прохладно, что она его очень любит. И она правильно сделала, что не пошла с прочими менадами, потому что на кухне говорили о другом, о делах приземленных, Сусана, откусывая в полутьме по крошке от бутерброда, вся во власти материнского инстинкта, ничего не спрашивает, напротив, сама рассказывает, что Мануэля оставили у Лонштейна и, дай Бог, чтобы он не подпускал малыша к грибу, эта мерзость, конечно, ядовитая, и еще может случиться беда, если к раввинчику заглянет мой друг или Андрес, они, конечно, заговорятся, и Мануэль уж точно улучит момент и, как леопард, подкрадется отведать гриб или поджечь гардероб, и она еще раз откусывает уже подсохший бутерброд и со вздохом передает его Людмиле, которая его съела, прежде чем он был снова востребован. Однако мой друг не стремился помогать Лонштейну в Ijaby-sitting [128], что ж до меня, я таки заглянул, но не с целью помочь, а потому, что один только Лонштейн и оставался у меня на исходе дня, и я иногда поднимался к нему потолковать о том о сем.