Хулио Кортасар - Книга Мануэля

– Вот чудеса, ночью муха.

– Ты права, это почти невероятно, ведь у мух тоже есть расписание, но это, наверно, муха-поэт или вроде того.

– Вынь ее, – попросила Франсина.

– Лучше я закажу тебе другую порцию виски, мой палец не чище, чем муха, вопреки наставлениям наших милых самоотверженных учительниц насчет особой нечистоплотности этих насекомых. А впрочем, вот, теперь попробуй, вдруг виски стало вкусней, чем прежде, ведь все относительно; Лонштейн мне как-то рассказал, что в некоторых кинотеатрах его района публика так ужасно воняет, что единственный способ очистить окружающий тебя воздух это хорошенько пукнуть.

– Да, виски стало вкусней, – сказала Франсина. – Вполне справедливо, что муха упала в мой бокал, нечего тратиться на другой, очень хорошо и так.

– О нет, ты не права, деточка, не вынуждай дать тебе терапевтическую пощечину, дабы изменить полюс истерики. Ну вот, так-то лучше, ты улыбаешься сквозь слезы, как Андромаха, да только я ничуть не похож на Гектора, где там.

Здесь, именно в этот миг, в этот момент, Людмила сказала бы «блуп». Но у каждого своя система, Франсина опустила голову и быстро провела пальцами по векам. Андрес положил муху на край пепельницы, муха поползла, как балерина экспрессионистского стиля, и издала жужжанье, предвещавшее либо беспробудное опьянение, либо решительный взлет; они молча наблюдали за ней, пока это существо не разогрело достаточно свои турбореакторы и не переместилось на затылок мулата-гомика, целовавшегося в глубине зала с господином ученого вида. Куря и снова глядя в глаза Франсине, которая умело и быстро воспользовалась карманным kleenex [121], Андрес начал подробно рассказывать сон, Фриц Ланг со своим тевтонским брюхом вошел в бар, капельдинер, и кубинец, и неузнаваемый друг уселись рядом с ними, как в кино сидели до конца последней катушки, сопровождая их вблизи и издали, присутствуя и отсутствуя одновременно, как всякий мысленный образ, ты видишь, что я был прав, что теперь богоявления происходят среди мух, и рюмок, и дымящихся окурков, в эту ночь каждому Святому Мартину достается его свинья. Не смотри на меня так, сейчас я объясню это по-картезиански, нельзя же требовать, детка, чтобы твои дипломы и это охватили.

– Где тут у тебя бутылка с молоком? – был утренний вопрос Людмилы. – Что ты хочешь – гренки или яичницу?

– Ты совсем чокнутая, – сказал Маркос, удивленно глядя на нее. – Завтрак? Бутылка с молоком? У тебя, деточка, слуховые и молочные галлюцинации, знай, здесь никто никогда никаких бутылок с молоком не оставлял.

– Недавно мне послышалось, вроде постучали бутылкой молока в дверь, этот звук освежает душу, у нас в Кракове так стучат. Надеюсь, ты не потребуешь, чтобы я завтракала горьким мате, эту войну я уже давно выиграла, она стоила мне всех легионов Вара, и я не намерена начинать ее сызнова.

– Здесь, полечка, завтракают кофе, очень черным и в очень большом количестве, чашка за чашкой, да с сигаретами. Если хочешь молока, на углу есть лавка, сгущенное, оно не более противно, чем свежее. Да, где-то у меня должна быть пачка печенья, сейчас поищу.

Первый луч солнца заскользил рядом с кроватью, стал взбираться по ногам. Людмила откинула одеяло – на рассвете было даже прохладно, они оба лениво выползали из клубка тепла и снов, – чтобы рассмотреть живот и бедра Маркоса; след от пинка был достоин подписи Боннара – старинное золото, яркие попугайские оттенки красного и синего. Тебе, наверно, очень больно, такой ушиб не может обойтись просто так / Если я в эту ночь не умер, значит, я бессмертен / Блуп / А ты, кстати, объясни мне, что это за синяк здесь / Положи вот сюда руку, не так, растопырь пальцы, а теперь обожми немного / Ох / Вот видишь / Но тебе не больно / Совесть мучает, да / Нет, если дело и дальше так пойдет, у Лонштейна уж точно будет работа / Почему ты сделал себе обрезание, если ты не еврей / Потому что был болен и, как мне говорили, от этой болезни теряется чувствительность / И ты заметил разницу? / Вначале нет, но это, наверно, потому, что рана еще не зарубцевалась и было очень больно / Какой чудной у вас у мужчин этот орган, никак не привыкну, когда вы ходите по комнате и все хозяйство болтается, мне кажется, это так неудобно, так мешает / Просто ты умираешь от зависти, Фрейд это объяснил, и вот еще, полечка, насчет «органа» это ты сказанула, каждый поймет, что испанский ты изучала по почте / И впрямь это было по почте, только по очень личной почте / Наверно, из уст в уста, как спасают утопленников, но, знаешь, словечки вроде «органа» или «любовного акта», будь добра, оставь для чаепития с монашками / По-твоему, это так уж важно? / Да, потому что слова такого сорта связывают нас с Гадом / Не понимаю / Поймешь, полечка, ты вроде моего друга, он никак не придет в себя после доклада об онанизме, которым его угостил Лонштейн / А кстати, ты почему говоришь «онанизм», блуп? / Есть, в самое яблочко, сказал, рассмеявшись, Маркос, видишь, как следит за нами Гад, от него, трудно увильнуть, однако надо это сделать, полечка, если мы будем бояться в этой области и во многих других, никуда мы не придем / Вот и видно, что тебе не то тридцать, не то сорок, нынешним юнцам плевать на это, все тонкости вмиг устарели, они любятся, не думая о словах, которые нас парализуют, они хохочут над такими проблемами / Мы это знаем, полечка, но получается так, что дела вроде Бучи не они делают, они чересчур поглощены фестивалями и жизнью хиппи или тем, как добраться до Катманду, они-то и будут нашими наследниками, если нам удастся перевернуть блин, проблема эта извечна и фатальна – старики вроде нас захватывают бронепоезд и идут на смерть в боливийской или бразильской сельве, во всяком случае, в том, что касается руководства, пойми меня правильно, и, значит, проблема эта остается нашей проблемой, не важно, что мальчишки уписываются от смеха, слыша то, что я тебе сказал и что меня заботит; суть в том, что сперва мы сами должны освободиться, чтобы не испортить им похлебку, когда настанет час писать заповеди / Хрен ядреный и ракушка кудрявая, сказала Людмила / Ты это выражение употребляешь на каждом шагу, не знаю, чувству ешь ли ты, что оно изрядно грубое / Андрес и Патрисио сказали, что оно очень стильное / Ты прибереги его для особых случаев, и, кстати, заметь, «хрен» звучит лучше, чем «член», в разговоре людей вроде нас с тобой, и теперь этими словами не стоит злоупотреблять, но при случае, полечка, ты не дрейфь, в конце-то концов, «хрен» славное словечко, более теплое, чем, например, «пенис», это уже прямо из трактата по анатомии, или «мужской член», что всегда напоминает мне о чем-то торжественно академическом. Теперь заметь, что если я в чем-то прав, так это в том, что, употребляя эти словечки, то есть целуя твою ракушку, а не влагалище, мы разбиваем вдрызг другую сторону, сторону Гада, потому что и в языке, полечка, есть свои муравьи-лазутчики, и нам недостаточно сбить спесь с Гадов, если мы останемся узниками системы, – вот теперь в уругвайских, перуанских или буэнос-айресских романах, очень революционных на взгляд извне по своей теме, читаешь, например, что у какой-то девушки сильно волосатая вульва, как будто можно произнести это слово или хотя бы подумать его, не приняв внутренне всю систему, и заметь, что мой друг в конечном итоге доволен беседой с Лонштейном, кое-что он, кажется, себе уяснил, и вдобавок, уж не знаю, как это получше сказать, тебе тоже придется все это понять, не включаясь самой / Блуп, сказала Людмила, на самом-то деле только ребятня непрестанно употребляет сексуальные термины, взрослому они ни к чему / Конечно, полечка, но при случае ты вот это назовешь яички или ядра, и баста, это не лучше и не хуже, чем тестикулы, равно как ракушка очень красивое слово, если подумать, это сама суть картины Боттичелли и, если угодно, всех чувственных и эстетических ассоциаций, и мы трахаемся, ты и я, мы трахаемся, и, когда я читаю, что кто-то там соединяется или совокупляется, я спрашиваю себя, такие же это люди, как мы, или у них есть особые привилегии / Ну и ладно, я это называю «заниматься любовью», так мне больше нравится, и это годится для многих языков и напоминает о важности этого, о таинстве, ведь мы действительно занимаемся этим, бросая вызов смерти, как бы говоря ей, что она вонючая свинья, ну и пока довольно, хочу кофе, пусть без молока, и мне обещали печенье.