Автор Неизвестен - Ayens 23

— Здешний.

Все-таки здешние, видимо, не заводят знакомства в харчевнях, слишком заняты, слишком торопливы. Или?.. Ах да, сумка!

Подумала и принялась старательно смотреть в сторону, — понимаю, во всем прочем мире, кроме департамента, отмороженных недолюбливают. Не долюбливают, — всегда задумывался, как это, что, бросают так, недолюбленными? Тогда это чисто профессиональный термин…

А, черт с ним, мне 28 лет в этом суматошном мире, — сколько-то тысяч раз я не уставал отказывать(ся), (со)жалеть и ни разу вот не пришлось задуматься, зачем. Я ушел в этот мир, устав от всего, что творилось в моем, ведомый своей, ни для кого более не valuable звездой-целью:…

Которую я позабыл.

Наверно, этот мир и была моя цель.

В какой-то витрине по пути светился плоский экран, показывали что-то очень нелепое, что есть у каждого: замечаешь краем глаза и тут же забываешь.

Набрал номер, который пару раз видел в памяти сотика.

— Я знала, что это ты, Завадский, — заверил голос где-то там, «поза зоною досяжности», — ты все же уехал, молодец.

— Что с тобой?

Молчание. — Ничего, все нормально, не волнуйся.

Я не волнуюсь, я из приличия спросил.

— Что в городе?

— Малышев думает, что тебя убрали твои. Твои думают, что ты слишком много знал и тебя убрал Малышев.

— Они… ТАМ?

— Приехали проверить выполнение долговых обязательств, собрание акционеров, к тому же. И первым делом хотели найти тебя. Арсен уверен, что ты с отчетом в столице, сомневается, а на одну ли вы контору работаете, она усмехнулась.

— Работали… Скандала не ожидается?

— Не знаю. Не думаю, что за тебя они кого-то уберут, слишком тяжело им досталось нынешнее положение дел. Малышев нервничает.

— Ладно, спасибо.

— Ты позвонишь еще?

— Нет, то есть да, то есть…

Все, отбой. Чужие судьбы во мне — и я в чужих судьбах: в странной, по-своему милой в своей правоте маме, в Лене, которая вообще непонятно чего хочет. Да нет, впрочем, сомневаюсь, чтоб ей хотелось чего-то очень уж эдакого, всем требуется в итоге одно и то же, только выражают некоторые это ой как витиевато. Я устал от намеков. Но почему-то, и кто знает, почему, ни разу не сказал «Пошли со мной» девочке на углу, которая точно бы пошла и, может быть, осталась, если б я захотел. Те, которые остаются с нами, увы, чаще всего мы не понимаем их не потому, что они заоблачно умны, а наоборот. Я привык полагаться на себя, мне не нужно спутников. Не то, чтоб привык — просто нет другого выхода. Не люблю уступать и не хочу мучить себя нелепой несовместимостью. Согласие — это так просто и так недосягаемо. Как знать, может, я уже встретил Тебя, ее, ту, которой предназначено было остаться со мною? Лена, которая читала у меня по глазам и тайком, верю, молилась о моих невзгодах, Лерка — ее голос я лишь пару раз слыхал, но если б таким голосом меня приветствовали после работы, я б, наверно, умер когда-то от счастья, маленькие наивные девочки повсюду: на перекрестках, в школе, в универе, в департаменте информации в особенности… Я вне их всех — зачем?

Сопротивляться какому-то негласному, но ой, какому весомому закону?

Утвердиться в единственно достойном — себе? Одному так приятно ночью ехать куда-то, чтоб луна, и ветер, и пустошь кругом, — почему даже эту простоту никто ни разу не угадал во мне? То, что когда-то не угадали, вряд ли теперь я расскажу сам. Ах, как жаль…

Столицей я был опечален. Все кругом блистало, как вымышленное, несуществующее в реалиях, наброски для очередной нелепой ленты про место, где людям опасно и тоскливо друг с другом, а связь осуществляется через совершенный коннектор: вставил разъем, подкрепился информацией и спеши дальше по своим виртуальным делам. Люди ой как неохотно делятся чем-то, не известным разве что мне и паре приезжих в вагоне метро, а они никак не могли привыкнуть к столичным обновам, заражались здоровым столичным понтом, любопытствовали.

Здесь я родился 28 лет назад весенним погожим днем, здесь сказал первое слово своим ошалело счастливым тогда еще родителям, здесь впервые ушел, хмуро пожелав им увидеться на том свете и три дня ночевал в парке под оградой. Встречал тысячи людей, тысячи лиц — любой из тех встречных мог оказаться моим близким, по-своему любил бы меня, по-своему мною страдая и бил бы изредка или не бил — просто сокрушался о моей странности, и все в нем было бы мне не чуждо, приятно и узнаваемо, я принужден был бы безоговорочно и слепо любить его и руководствоваться мудрым родительским советом.