Автор Неизвестен - Ayens 23

— Привет, Завадский, — зазвенело в ней, когда Лена поравнялась со мною.

— Привет, — может быть, ей было б приятней, если б я сказал «Хелло!» на скучный американский манер, только я не сказал. Я сделал немало, чтоб ей было приятно: впервые согласился с кем-то встретиться не по делу… — о, черт, что постоянно тревожит меня в этих «сделал — не сделал», разве не сам я привык считать, что не для подсчетов дается жизнь, или, может, и для подсчетов — но никак не мне.

— Зайдем в дом, — не то предложила, не то решила она, — только с собакой пробежимся.

По гулкому двору прошлись, никого не встретив. Из арки — людная улица, толпа с бутылками штурмовала забегаловки по-прежнему, и дети тянули к витринам хваткие ладошки. Почему-то со двора все это казалось вымыслом, рисунком на стекле неверной рукой, лишь одним из тысячи слабо замешанных на реальности сновидений.

— Завадский, где твоя мама?

— В городе. Не в этом. Живет одна. В приватизированной квартире. Работает. А что?

— Да так, — Лена вздохнула, и вздох получился грустный-грустный, с ноткой сожаления, — сегодня моей мамы день рожденья, но она не оставила телефон.

Я промолчал, я и сейчас не знаю слов, которые сделали б веселей эту тему.

Может, их нет вовсе? Может, все слова, произносимые нами, есть лишь вялый отблеск того, что мы могли бы чувствовать без них? Какое-то время мы молчали, достаточно, кстати, долго, чтоб мне успеть пожалеть о несказанном.

Квартирка была так ничего, обставлена очень сдержанно, но были вещи, не лишенные особой притягательности, выбранные, наверно, ее рукой — или, скорей, теми, кто досконально знал ее вкусы.

— Мне жаль… — все же произнес я, это были самые обычные слова, нелепое признание своей вины в непричастности к ее печали, и мне вправду было жаль.

— Ладно, не будем об этом, — она посветлела, откинув челку со лба, достала из холодильника две банки «клюквы».

— Я за рулем, прости.

— Как будто кто-то тебя останавливает!..

— Всякое бывает — но «клюкву» взял.

— Ну, как успехи?

— Да ничего так, — и неужели только для этого спокойного диалога я здесь? — а твои?

— Тоже. Пытаюсь во всем разобраться, ты же мне не помогаешь…

Нехотя включил диктофон, в памяти сотика было два не принятых звонка: номера неопределены. Кто-то из своих, тоже, конечно, с антиАОНом.

— Лена, мы говорили на эту тему, я не вижу проблемы…

— Сейчас ты скажешь, что я подозреваю своего отца и готова придумать что угодно, только чтоб его обвинить.

Да, именно это, Лена. Как будто это не так: как будто не дела твоего отца вынудили тебя распутывать этот клубок? К тому же, клубок, которого нет: работают люди, находятся в подчинении, сами ничего не решая, по этому материалу новой «Криминальной России» не напишешь. Лена, пойми, я — никто, мне, как шлюхе, выдали сотик и ключи от съемной хаты, пока я справляюсь с порученным делом, я дышу спокойно, стоит раз оступиться — мне выломают руки. Я не престижен и никак не крут, Лена, я — высланный на чужбину слуга, пожизненный раб заносчивых волков, которые никогда не уверятся в моей преданности и честности и продолжают жестко контролировать мои дела. В том-то и беда наша, что дело уже, наверно, никогда не отпустит нас, и сотрудничать на правах партнеров — вечное мое неисполнимое желанье, и, кроме головокружительного подъема, есть еще дорога в никуда, на которой лишают не только дела, но: жизни. Тебе невдомек, Лена, что всякий раз, отправляясь в путь, я допускаю, что могу не вернуться, более того — скорей, чем вернусь, я останусь где-то там, в дороге, и потому оставляю открытой дверь и всегда пишу разборчивым наивным почерком, и потому региональные представители всегда со-трудничают, вместе проживая и, даже нехотя, контролируют друг друга. Ты хочешь сказать мне об очередном открытии сегодняшнего дня: ты поняла загадку неприглядного Бакунина. Не надо, Лена, помолчим, я во всем уверился, как только он появился в наших, в ваших краях.

— Завадский, знаешь, а ведь Бакунин тут не зря…

Да, именно это.

— Завадский, я хочу тебе помочь. Ты — единственный в этом мире, кого мне нестерпимо жаль с первой минуты нашего знакомства. Всю жизнь мне не хватало лишь одного: сильного человека. Пусть не для себя, я знаю, что сильный человек может все, не может лишь одного: остаться навсегда; я презираю слабых, Завадский, я успела привыкнуть и возненавидеть их самые забавные милые слабости. Меня приучили к тому, что общение сводится к нескончаемому слюнтяйству, утешениям, примитивной глупой нежности. Никто, сколько помню себя, ни разу не спросил, а может, мне скучно, и разговору, который я заранее знаю наизусть, я предпочту одиночество?!. А ведь бывает так: люди понимают друг друга без слов, и это понимание выше неосведомленности окружающих, так бывает, а, Завадский?