Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

Егор осторожно приблизился к брату и присел на краешек нар. Он хотел произнести заготовленное, то, что велел ему сказать Голобородько, но никак не мог начать.

– Братушка, – неожиданно выдавил он, подобно отцу, давно забытое слово, прозвучавшее как просьба. – Братушка, что же ты так…

– Тебя кто прислал? – Викентий сухо кивнул на дверь. – Они?

Имел ли он в виду родителей или милицию – непонятно.

– Нет. Я сам пришел. Еле упросил, чтобы пустили. Ты теперь, Кеша, подследственный. Тебя повидать целая история… Капитан, правда, велел у тебя вызнать, кто твои дружки. Он так сказал мне: ты его ни о чем не спрашивай, он тебя – ты, то есть, меня – о чем–нибудь сам попросит… Ну, а я уж потом должен ему передать.

– И ты согласился?

– Согласился. – К горлу подступила спасительная злость. – Откуда я знаю, что мне делать. Он обещал, вроде тебе это на пользу будет… Я почем знаю. Скажи мне, что я должен сделать, – я сделаю… Я молодой, в таких делах не участвовал и не собираюсь участвовать.

– Не хами, Егор. Придержи язычок!

– Придержи?.. Это я от тебя много раз слыхал. Дома. Теперь здесь… Ты старший мой брат, на двенадцать лет старше, чему ты меня научил? Язычок придерживать? Я жить не знаю как надо… Тебе хоть за то спасибо, что научил, как не надо. Я на тебя всегда смотрел и боялся, что тоже так буду жить… из угла в угол, молчком. Ты думаешь, я твоих дружков не знаю?.. Знаю. Младшие братья все знают про старших. Это родители не знают, а я знаю. Я мог сразу капитану назвать.

– Почему же не назвал?

– Да уж не из–за тебя… Поостерегся как–нибудь рикошетом бате с мамой не навредить. Послушай меня, Кеша. Назови их сам, пожалей стариков. Ты ведь не главный, у тебя жила тонка главным быть… Может, тебя вообще отпустят. Уедешь из Федулинска… Хочешь, вместе уедем?

– Ну–ну, дальше. Я слушаю.

– Хочешь дальше. Пожалуйста… Ты в этой компании, я знаю, был на побегушках. Главный у вас черномазый такой, на корейца похож. Он раньше джинсами спекулировал. Подонок! Кеша, пожалей стариков! У нас батя человек, каких нету. Зачем ему перед смертью позор. Он умрет, а ты после того долго будешь жить… Но запомни, брат! Я тебе покоя не дам, никогда не прощу. Ты на спокойную счастливую жизнь не надейся теперь.

Что–то сломалось в лице Викентия, поплыли его глаза к потолку, он вжался в нары.

– Ты за что меня так, Егор? Тебе я какое зло причинил? У меня беда–то, не у вас. Меня бы пожалеть надо, вот как. Мы братья с тобой, Егор. Твой отец и мой тоже отец. За что ты–то так?

Егор вытер рукавом рубашки мокрое от душной испарины лицо. Он сказал то, что пришло ему в голову только сейчас:

– По крови родство – не главное родство. Ты отца и мать предал, Кеша. Ты торговал, теперь тобой торгуют. Черномазый и тот… с двумя фиксами.

– Хочешь, чтобы я их выдал?

– Да, хочу. Я слов не боюсь. Да, выдал.

Викентий заплакал, не пряча глаз, неумытое лицо его стало грязным от слез.

– Я их выдам, а ты потом и этого мне не простишь… Я ведь правда не виноват. Испугался. Они сказали: иди, толкни, сотняги две отвалим. Я спросил: «Чье золото?» Они сказали: «Наше, наше!» Я знал, что не ихнее, откуда у них быть золоту, а рассудил так, почему бы и не быть, если они сто лет так спекулируют. Нажили, теперь продают. Испугался я, брат. Убить они меня не убьют, а поувечить могут спокойно.

– Стыдно, Кеша. Еще стыдней, что я, сопляк перед тобой, тебя стыжу. Во, ты докатился как!

– Ерунда все это, брат, брызги жизни, как Сива говорит. Ничего этого нет, пустое… Я вот мечтал, у меня мечта была, хотел красиво полюбить, и чтобы меня красиво полюбили. Нарочно никого не заводил, не женился. Мне с мечтой веселее было. Ты другой, ты не поймешь… Отец мог бы понять… Я не конкретную женщину хотел, понимал – это у всех одинаково, да и у меня бывало. Видишь, не умею тебе объяснить. Может, я для поэзии родился, для музыки. Может, я в себе такую музыку слышу, которую никто не слышит… Брат, брат! Стыдно, говоришь? – лениво повел рукой постенай. – Нет, за это мне не стыдно. Родиться, отбарабанить все, что тебе положено, потом лечь и, как животное, в вони помереть – вот стыдно, да.

Теперь Егор хорошо понимал брата, жалел, что раньше никогда так не поговорили душевно.

Шаги прогрохотали по коридору и спрятались за дверью.

– Подслушивает, – Викентий улыбался чуть капризно. – Пусть подслушивает, служба… Скажи старикам: ошибка это. По ошибке я сюда загремел, скоро выйду. Голобородько ничего не говори… Я сам, наверное, все–таки… А ты меня не оставишь одного, Егор? Если они мстить будут.