Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

– Наташа, – сказал он, – ты выйди на минутку. Ребятам одеться нужно.

Наташа вспыхнула, жалобно, остро взглянула на Воскобойника, который ей в ответ пошевелил ушами.

– Да, да… вы извините. Я заболталась, – и шмыгнула за дверь.

– Девка – во! – одобрил Гриша Воскобойник. – Куда там, а, Кисунов? Ты какую даешь сам оценку?

– Мне ее очень жалко.

– Чего?

– Трудно ей придется с Геной. Он грубый, кроме себя никого не замечает… Как это можно так девушку прогнать, как он сейчас, – все равно что пощечина.

– Вы правы, Вагран Осипович, – сказал Афино– ген.

– Этой чудесной девушке от твоей правды светлее не будет.

– Опять вы правы, Вагран Осипович.

– Скажите, Гена, только без обиды. Почему от любых ваших высказываний попахивает цинизмом?

– Ладно вам, – вступился Воскобойник. – Давай, Ваграныч, кидай на себя халатик пошустрее, запахивайся. Чего ей там маячить в коридоре.

– Я не знаю, как вам ответить, – миролюбиво заметил Афиноген, – лишений мы мало испытали. Благополучие портит человека, он делается самоуверенным. Вот и я такой. Все мне легко давалось, всегда сыт, одет. Выработался комплекс полноценности. Благополучные поколения всегда эгоистичны. За это, как правило, расплачиваются следующие поколения.

– Опять цинизм.

– Я правду говорю, какой там цинизм. Выть хочется. Мне эту девушку больше вас жалко. Какой из меня, правда, муж. Как кисель из одеколона.

– Не понял.

– Пойдем, Ваграныч, пойдем, – позвал Воскобойник, – не задерживай движение.

Афиноген слез с постели, натянул брюки, которые ему удалось–таки отстоять.

– Чему вы улыбаетесь? Чему вы все время улыбаетесь? Ну, чему?

Кисунов разошелся не на шутку. Афиноген ему не ответил, вышел в коридор. В приемные часы здесь было многолюдно. Пахло домашними пирогами, фруктами, цветами. Некоторые больные мужчины хитро озирались. Этим понятно, что принесли. Стульев не хватало. Хворые сидели, а родственники и друзья большей частью наклонялись над ними, нашептывали какие–то важные известия сверху вниз. Наташа притулилась у подоконника. На нее оглядывались. Увидев Афиногена, рванулась навстречу – благослови всевышний стремительность юных сердец.

– Зачем ты встал, Гена. – В голосе сострадание, укор. Он повел ее на лестницу между этажами. Но и тут все было занято, в основном курильщиками, к которым никто не пришел. Они стояли молчаливые, с замкнутыми лицами, как гладиаторы перед выпуском на арену.

Спустились на первый этаж, минуя входные двери, очутились в приемном отделении. Здесь было пустынно и попахивало карболкой. Афиноген достал сигареты, закурил.

– Садись, Наталка. Докурю сигарету, и примемся целоваться.

– Гена, скоро папа с мамой придут.

– Не придут. Они на Урале.

– Мои папа с мамой.

– Заболели, что ли?

Наташа помрачнела, насупилась.

– Я думала, теперь у нас все пойдет по–другому, по–хорошему… Ты не бережешь меня, Геночка, совсем не бережешь. Лупишь и лупишь.

Афиноген усовестился.

– Пойми, Натали, в таком виде предстать перед родителями… Не стоит. Да и к чему спешка? В понедельник выпишусь, сам к вам приду… Ты все им доложила?

– Да.

Он молчал.

– Прости, Гена. Я не могла. Не сумела… Но я скач зала, что это не окончательно, что просто так…

– Временно?

Наташа тоскливо изучала стенку перед собой. Все эти дни она была сама не своя. Варила, стирала, бегала по магазинам. Сегодня притащила еды з двух сумках при экономном раскладе на всю больницу. В тумбочку не влезло, и она расставила баночки с вареньем, бутылки с соками на подоконнике, задернула занавеской, чтобы сестра или врач не сразу заметили. Она еще собиралась попросить у Афиногена ключи и прибрать у него в квартире. И вот он разговаривает с ней как с преступницей: холоден, равнодушен, зловеще острит. Она поделилась с матерью, да, а мама сообщила отцу. Ничего особенного. Или он хотел оставить их помолвку (так она называла про себя случившееся) в секрете? Почему? Неужто он способен так пошутить над ней? Конечно, способен. На что он интересно не способен?

Она страдала несказанно. Одно соображение утешало ее. Не мог же Афиноген прийти к ней еле живой после операции единственно ради злой шутки. Нет, не мог. Человек на такое не решится. Или мог?

– Гена, ты передумал? Скажи, не бойся. Я не умру от этого. Скажи мне сам, сейчас. Ты передумал?

– Глупости, Талка! Как же я передумал? А зачем тогда мы женимся?

– Геночка, миленький… Ты говоришь со мной, словно мы сто лет вместе, и я тебе давно наскучила. А я ведь еще не твоя жена, и никто…