Виктор Мартинович - Озеро Радости

Саша протягивает образок Янке. Та еще раз осматривает его и думает, что настоящее искусство должно быть именно таким — пробивающим пелену рациональности и тревожащим те струны в человеке, о существовании которых он сам не подозревает. Так что ни понять природу своих эмоций, ни объяснить их он толком не сможет. Сотни импрессионистов изображали интерьеры баров, в которых пили. И только Эдуард Мане смог в «Фоли-Бержере» сделать это так, что отдельно поговорить об этой картине решил Мишель Фуко.

— Говорила Регина вещи не менее странные, — продолжает Саша рассказ. — Например, что очень скоро, вот буквально через десять лет, люди закроют храмы и устроят в них пункты приема стеклотары. А священников посадят в тюрьму. И даже убьют. Ясно, что для жителей католической Польши — а тут успела побывать и католическая Польша, — так вот, для них речи эти звучали немножечко слишком апокалиптично. И Регине никто не верил. И за глаза называли человеком не от мира… Так вот. Через десять лет случился тридцать девятый год. Пакт Молотова — Риббентропа, все дела. Город отдали Литве, а Литву включили в СССР. Сюда притопала Красная армия. В храмах устроили пункты приема стеклотары, скотобойни и пластмассовые заводики, где выпускались желтые детские пистолетики. Реальный случай, кстати, город Ошмяны! Ну а ксендзов приняли в местном НКВД. Это такой пастельный домик на Гедимина, зайди, спустись в камеры, они открыты для посещения. Там часть экспозиции как раз посвящена тому, что и в какой последовательности делали со священниками. В общем, каким потоком пошла Регина — с «верующими» ли, с «националистами» или просто как нуждающаяся в профилактическом уничтожении экзальтированная гражданка, неизвестно. Но ее земная жизнь была прекращена, с вильнюсских улиц она исчезла. Соответственно, изображения Царицы Небесной и Земной, оставшиеся по всей Западной Беларуси и Польше, спрятали. Тиражировали нелегально. Как обереги. Носили вот так вот, как я, в кошельках. В БССР за это можно было присесть. Это как полтора грамма ганджи на кармане.

Упоминание про вещество побуждает Сашу вновь взять в руки стеклянную колбочку пипетки и обшарить стол в поисках зажигалки.

— Я, кстати, до сих пор не уверена, где оригинал вот этой картинки, — говорит Саша рассеянно. — Это же не икона. Так, что в костеле где-нибудь в Лодзи ее выставить не могли. Это ведь где-то посередке между католицизмом и…

— А как Регина узнала, что у Царицы левая рука в кулаке? Плиту ведь только в девяностые нашли… — удивляется Янка. — И кика очень похожа.

— Камон, cиста! А как она узнала, что через десять лет Сталин и Гитлер Беларусь и Украину поделят? Об этом тогда еще даже Сталин и Гитлер не знали! — восклицает Саша.

Саша поджигает вещество в колбе и выдувает его половину в одну резкую затяжку, после чего гостеприимно протягивает мундштук подруге. По комнате распространяется мускусный запах жженой дури. Янка думает, что все белорусы за пределами Беларуси так страстно сверлят мозги разными составами, при этом сохраняя чуть сбрызнутую олдскульным алкоголем чистоту в Минске, что впору делать далеко идущие выводы. Например, о том, что так проявляется ностальгия. Или о том, что так проявляется пресыщение олдскульным алкоголем. Или тяга к новому, на родине блокированная пуританством. В результате выглядит все диковато и китчево. Как вечеринка иорданцев, оказавшихся в злачном квартале Дубая.

— Я не курю, — мягко отказывается Янка. — И не пью. Я за чистоту восприятия.

— Угу. Такие как раз самые большущие птихи. В смысле, психки. — Разговор дается Саше с трудом.

— Слушай. Я вот чему поражаюсь. Ты ведь такая крутая. Постколониализм. Зонтаг. Джеймисон. Лакан в оригинале. И вот вдруг — образок в кошельке.

— А что тебя смущает? — удивляется блонди. — Неужели феминистка не может носить в кошельке женщину, которой поклоняется?

— Нет. Ну я про суеверия.

Саша пожимает плечами:

— Разум не избавляет человека от мыслей о том, что находится за его границами. Более того, чем более умен человек, тем больше видит маленьких нестыковочек в мироздании. Малюсеньких таких, знаешь, нестыковочек. — Эта мысль смешит Сашу, но она подавляет хихиканье и остается серьезной.

— И зачем она тебе? С собой?

— Как оберег. — Саша поджигает оставшееся в колбе, задерживает дыхание и медленно выпускает дым. — Она меня хранит.

— В смысле, желания исполняет?

— Она же не Санта-Клаус, — хмыкает Саша, выбивая пипетку. — Она — Царица Небесная и Земная. Она не исполняет желания. Она следит за тем, чтобы их у меня не появлялось. В острой форме.