Виктор Мартинович - Озеро Радости

— Акцент? Неужели так заметно?

— А то ж! А за что штраф?

— Я с распределения уехала.

— О, так ты не озабоченная! — восхищенно смотрит на нее Саша. — Ты — конченная! С распределения уезжать! А под правительственный кортеж прыгать не пробовала? Чтоб остановились и до дому подкинули?

— Так сложилось, — сжимает губы Янина.

Они едут в центр на троллейбусе, в котором звучит Шопен. Люди в троллейбусе брендированы лучше, чем в Москве. У окна сидит городской интеллектуал в твидовом пиджаке с замшевыми нарукавниками, в круглых очках и с седой бородой. На его лице глубокомысленное выражение. Вот едет бабушка, на ней — макинтош, полуботинки на каблуке-рюмочке, в руках — ридикюль и зонтик с костяной рукояткой. Рядом с ней — дипломник, у которого узор на бабочке перекликается с оторочкой на вырезе карманов, а в лаковых туфлях — шелковые носки алого цвета. Будучи уволенным с работы, человек тут как будто идет в специальный магазин для бомжей и покупает грязную парку и состаренные штиблеты, дабы видом своим сообщить, в какой социальной нише находится. Янина рядом со своей эффектной спутницей выглядит невнятно. Непонятно, студентка она, девушка из клуба или человек, едущий в тот самый магазин для бомжей. Ее социальная ниша, впрочем, не вполне ясна и ей самой.

Возле одного из мостов они выходят и после недолгой прогулки оказываются у здания, которое с некоторой натяжкой можно было бы назвать дворцом, без натяжки — особняком, а на нейтральное «дом», пожалуй, оно могло бы и обидеться. Вход венчает фигурка сидящего в круглой розетке младенца, а все правое крыло состоит из сцепленных пилястрами высоких окон, навершия которых увенчаны плоскими парусами с изображением белых лилий. Саша открывает украшенную изображениями стилизованных пальм и папоротников дверь, и они оказываются в просторном зале. В его пол впечатаны клетчатые пятна солнечного света: он льется даже с потолка, который удивляет собственной стеклянностью. В этом зале хочется превратиться в акокантеру или, на худой конец, в орхидею. И сделать смыслом своего существования простое вытягивание бутонов к солнечному свету.

— Я хочу жить здесь, — очарованно произносит Яся.

— Стояночка, sista! Эта комната не сдается. Здесь ты дашь дуба. Зимой тут двенадцать градусов. Отопление не справляется, слишком много стекла. Рамы рассохлись, им почти двести лет. Наши конуры — за этими дверьми. — Саша указывает на расходящиеся по сторонам от зала проемы.

— Тут была оранжерея? — Яся щурится в падающем сверху свете.

— Нет. Зимний сад. В девятнадцатом сьекле люди лучше вырубали эко-архитектуру. И плох был тот дом, в котором не было зимнего сада. Особенно если хозяин не колбасой торговал. А этим домиком владел ополяченный белорусский шляхтич, баловавшийся поэзией и живописью. В моем кабинетике он баловался поэзией, в твоем — живописью.

Саша с трудом открывает тяжелую белую дверь, где в раму из кистей и палитр старательно вписан барельеф усредненных романтизмом итальянских гор. Они увенчаны силуэтами акаций. На Сашиной двери — глубокомысленная муза, отложившая арфу и взявшаяся за перо. За дверью, у выходящего в сад за домом окна, — четвертая по счету в Ясиной жизни узкая кроватка. Янина будет спать в месте, где когда-то стоял мольберт, видя во сне то, что художник пытался вызвать к жизни наяву.

— Сейчас этим спотом владеет родственничек, получивший дом по реституции, вместе с обязательством сохранять фасад и согласовывать любой ремонт с кучей ведомств. Сам живет в хрущебе на Антакальне. Почти все деньги, которые получает за сдачу от меня и за левое крыло, тратит на отопление. Обычная шняга для этих мест.

— Погоди. А что ополяченный белорусский шляхтич делал в литовском Вильнюсе?

— Систа, ты с Луны свалилась? Город был передан Литве в тысяча девятьсот тридцать девятом. А до этого тут Сапеги мерялись дворцами с Радзивиллами. Или тебе нужно объяснять, кто такие Радзивиллы?

Ясе опять хочется найти и прочитать одну какую-нибудь книжку, где было бы все: и о Плачке, и о небе, и о Сапегах, и о том, почему в столице Литвы остались дворцы ополяченных белорусских шляхтичей, а в столице Беларуси — нет.

Стиральную машину в особняк с зимним садом не завезли, возможно не только из экономии, но для того, чтобы не царапать ткань времени такими явными нестыковками. В ванной комнате царит чугунная ванная с ножками в виде львиных лап. Рядом с ней — советский умывальник, в котором так удобно стирать. Куда удобней, чем в Малмыгах под душем.