Виктор Мартинович - Озеро Радости

— Ай, ничего ты не понимаешь! — отмахивается Валька и мрачнеет.

— Или вот еще: допустим, опилил он у дуба все ветки, его в процессе опиливания заприметила дочка местного сыродела, подумала: «Хм, какой мощный мужик! По дереву с пилой лазит! Ну тарзан просто!» И давай, короче, с ним! И — сразу двойня! Причем мальчики! Что тогда? Как со спаленным фамильным барабаном жить?

Валька молчит. Она, кажется, обиделась. Впервые за все время. Однако долго обижаться Валька не умеет — ее хватает буквально на двадцать вращений педалей.

— Я тебе что хотела сказать, пока ты тут из меня дуру не начала выделывать, — обиженно бубнит Валя. — Это дерево опиленное после того, как последний из рода умирает, набирает силу. И если ты, допустим, мечту имеешь или желание сильное, нужно к нему прийти. К дубу этому. Раньше люди желания на лентах вышивали. И лентами ствол и обрубки веток обматывали. И они развевались на ветру, красиво так. Считалось, что ветер ленты подхватывает и желания шепотом читает. И их Царица слышит. Ну а сейчас времена другие, ручки появились шариковые, маркеры, краска. В общем, весь район к этому дубу ходит. — Она кивает на торчащий впереди похожий на сложный трезубец ствол. — Прямо по древесине просят.

И, уже спешившись и поставив велосипед на хлипкую распорку:

— Напиши и ты, что хочешь. Не будь кикиморой. А умненькой и не суеверной заделаешься потом! Когда желание сполнится и в Минск отсюда съедешь.

Валентина испускает хохоток, но какой-то недобрый, почти басом.

Яся медленно подходит к дереву. Кора с него снята, белесый, цвета кости, ствол, в много слоев, как Берлинская стена, исписан и изрисован человеческими чаяниями. Это карта того, о чем уже много десятков лет думают Малмыги. Это литература — в том смысле, в котором настоящей литературой может быть лишь искренний текст. Это искусство, так как шрифт и цвет у каждой записи индивидуальный. Где-то нарисованы ромашки и божьи коровки. Где-то фраза выведена церковным славиком («Избави глаукомы»). Где-то — готическим шрифтом врезана глубоко в тело дерева и прокрашена золотой краской (поверх нее пролегли десятки других желаний, так что с большим трудом можно различить слова «гори Кёнигсберг»). Сбоку, под выходящим из ствола обрубком ветки — мастерски выполненный барельеф: женское лицо; глаза врезанной в дерево девушки закрыты, губы — разомкнуты. Возможно, так изображен дух дерева, возможно, так в дерево впечатан дух той, о ком мечтал скульптор. Или от воспоминаний о разомкнутых губах, закрытых глазах и пылающих щеках которой хотел навсегда избавиться. Лицо не тронуто чужими граффити, толпящиеся страждущие посчитали кощунством писать по красивому лбу, бровям и носу, но каждый миллиметр вокруг истыкан и искрашен. Тут — чертежи домов; тех, которые кому-то хочется построить, и тех, которые просят испепелить, по разным причинам — от неартикулированной зависти до артикулированных споров вокруг границ участка. Тут — перерисованный с открытки Версальский дворец — чье-то тайное туристическое устремление. Тут крашенное желтой краской на пол-ствола: «Девочку!». Причем непонятно, вывела ли это рука барышни, которая пока не сделала УЗИ и не знает пол плода, или, может быть, постарался Гумберт Гумберт, категориально истосковавшийся по Лолите. И, в миллиметре, крохотное, злобное, явно детской рукой: «Не хочу братика». Тут понятное «Сережа плюс Лера», обведенное охранным кружочком, — и совершенно непонятное «Варя, ты мудак». Тут есть афоризмы, их как-то слишком много для расположенного за околицей райцентра места массового языческого поклонения. Есть лаконичное «no woman, no край» и, выведенное этой же рукой: «Держать руку на pussy»; есть поэтичное «Колумб Америку открыл, а я всю жизнь тебя любил»; есть, наконец, пугающее эсхатологической глубиной и правильностью расставленных знаков препинания: «А представим, что эволюция произошла оттого, что животные сообщали своему телу, как именно ему расти». Есть зрелое «Степень внутреннего одиночества человека хорошо видна по частоте его общения с друзьями в социальных сетях» — и совсем незрелое «Не суйте Аньке Боровой, у нее сифилис» (и Ясе кажется, что писал «не сувавший», но безрезультатно мечтающий об Аньке Боровой аноним, пытавшийся оградить ее от других анонимов). Тут есть даже не просьбы — распоряжения: «Фольксваген Джетта, движок дизель не меньше двух», есть — и в очень больших количествах — предложения своих сексуальных услуг (доминирует мужской пол, все телефоны — четырехзначные, городские). Нацарапано трогательное: «Хочу, чтобы деда не умер вчера» и прагматичное «Заплачу за Шенген на два года».