Григорий Ряжский - Подмены

На самом деле решение для себя Вера Андреевна приняла ещё в тот день, когда Бабасян поведал ей о том, как служил в радиолокационных войсках. Отчего-то запомнился именно этот момент, а не то, когда он между делом высказался, что переезжай, мол, ко мне насовсем. Не «люблю» сказал и не «жить без тебя не могу, любимая», а будто кожуру с лежалого мандарина сковырнул – «переезжай» и всё. И почему-то станция ещё та запомнилась, П-8. И даже П-10, про которую тоже упомянул, что на смену этой поступила и стала на дежурство, когда уже на дембель уходил.

Одним словом, надо было решать. Оставалось лишь подобрать крепкий повод – такой, какого хватило бы с избытком, чтобы закрыть счёт и уже покинуть, наконец, эту набившую оскомину сберкассу без прибытка. А харчи носить, как и раньше, так и дальше будет, кто же против?

То было воскресенье. На другой день, придя на службу, зашла к Додику в кабинет, прикрыла дверь и сообщила ему:

– Всё, Бабасян, считай, имеешь моё согласие. В июне перееду. Возьму отпуск и переберусь. И маленький к тому времени более-менее оформится, всем полегче будет. Нормально?

– Ну харашо-о, – развёл руками Давид Суренович. – Июнь – край. Дальше, Верунечка моя, не обижайся. – И потянул её на диван, не дав скинуть пальто.

Однако и июньский план едва-едва устоял, хотя на этот раз препятствующие тому чрезвычайные обстоятельства образовались вне какого-либо участия и Веры, и Бабасяна, и всех прочих, проживающих в квартире на Каляевке.

Первым итог драматического события обнаружил Лёка, ближе к утру, – проснувшись до срока, чтобы сходить в уборную. Баба Настя натопила молока, так он чуть не литр уговорил, закусив его топлёной коричневой пенкой: не думал, что настолько мочегонным окажется. Свет по обыкновению был тусклый. На ночь в коридоре оставляли слабую лампочку, чтобы, не дай бог, не расшибить себе лоб об угол раздевалочного гардероба. Однако света хватало, чтобы зоркие Лёкины глаза засекли непривычное. Дверь в комнату Деворы Ефимовны и Ицхака была распахнута настежь. Само по себе такое могло, конечно, произойти непреднамеренно, но только не с их соседями. Кроме того, там, внутри, горел ночной тихий свет, и часть его, отражённая дверью, отбрасывалась в прихожую, создавая перед дверью Рубинштейнов добавочную освещённость. Это было настолько странно, что Лёка, забыв, что помимо трусов на нём ничего, приблизился к дверному проёму и робко заглянул внутрь. Между комнатой и дверью в коридор ещё имелся небольшой предбанник, и, чтобы заглянуть в комнату, требовалось преодолеть пару лишних метров. В невидимой комнатной внутренности было подозрительно тихо. Кабы ещё собирались куда, как дня четыре, кажется, назад, когда в очередной раз покидали Каляевку. Но отчего же ночью? И почему молчком? И Лёка решился. Он сделал ещё пару-тройку осторожных шагов и замер на пороге. Оба, одетые строго и монотонно серо, лежали на кровати, странно упершись головами в кроватную спинку, исполненную в виде полукруга с вертикально чередующимися выточками по дереву. То ли они так странно спали или, возможно, просто решили ненадолго прилечь перед отбытием в новое ночное путешествие. А может быть…

– Девора Ефимовна, – негромко позвал он хозяйку, – вы не спите?

Не дождавшись ответа, приблизился. Внутрь алькова, где помещалась кровать супругов, слабое освещение достигало уже едва-едва, и потому было всё ещё непонятно, что на самом деле происходит с Рубинштейнами. Тогда Лёка потрогал Ицхака за кончик длинного пальца, но тут же отдёрнул руку назад. Палец, как и вся ладонь, был холодным, каким не должен быть. Супруги продолжали лежать лицом вверх, однако только теперь Лёка обратил внимание, что застывшие зрачки неподвижно лежащего Ицхака смотрели в потолок алькова, глаза же Деворы его были плотно стянуты веками. Про то, что оба мертвы, Лёка успел сообразить лишь в тот момент, когда будил бабушку. Про остальных членов семьи подумал в последнюю очередь, не хотел больше никого беспокоить, чтобы по возможности оградить родных от непредвиденного ночного ужаса. Его самого уже слегка потряхивало изнутри, но он держал себя в руках, памятуя о спящем Гарьке.

Анастасия Григорьевна, живо придя в себя, коротко обронила:

– Веди.

Глянув на застывших всё в той же позе супругов, даже не стала проверять тела на ощупь. Выверенным движением прикрыла Ицхаку глаза и отошла в сторону. Мимоходом осмотрелась – то был её первый визит к подселенцам, если отматывать от пятьдесят третьего.