Григорий Ряжский - Подмены

Нет, не получалось, как ни старался. Тупик. Не добирались до любого текста сыновы руки, вечно занятые или фотокамерой, либо неизвестно чем ещё. В общем, всё мимо. Но мальчик удался всё равно: стыдно Моисею Дворкину по-любому не делалось.

Что же до новоявленной сорокалетней бабки, то она, Вера Андреевна, в списке восторгающихся стала крайней. Мальчишечка был славный, это она признала сразу, хотя именно этого и не произнесла. Поулыбалась по-семейному, как приличествует моменту, под одеялко заглянула, взглядом, сдаётся, одобрила, ну и на словах подбавила, чтобы не выглядеть полностью отстранившейся от события.

– На бабушку похож, – и глянула на Анастасию Григорьевну с лёгким, как той показалось, осуждением, – а больше, наверно, ни на кого.

– Ну и это немало, – улыбнулся Моисей Наумович, – тем более учитывая столь ранний возраст. Если так дальше пойдёт, то, глядишь, не сегодня завтра каждый из нас в этой милой рожице и свою долю обнаружит. А ты, Веронька, первая станешь, даже не сомневайся.

Хотелось… ах, как хотелось в тот день Моисею перевести в другое положение ржавеющую на глазах рукоять жениного рубильника, которая, прикипев к давнему месту, не желала более перемещать куда-либо свои намертво окостеневшие контакты.

– Ну да, ну да… – мотнула головой жена, не слишком старательно скрывая равнодушие. – Типа ищите и обрящете, что ли?

Вера и на самом деле фактом рождения внука от чёрт знает какой детдомовской прошмандовки была не то чтобы предельно огорчена, однако события последнего времени, будучи собраны в единый неудобный для жизни ком, не могли не вызывать у неё апатии. Всё надоело, даже магазинная часть жизни, до этого всякий день побуждавшая её к определённому душевному подъёму. Ситуацию к тому же усугубляло предложение Бабасяна переехать к нему насовсем, сделанное уже как месяцев десять тому. Она в тот день попросила у него на размышление полгода. Пару раз он, честно переждав срок, напоминал ей о передержке. Она кивала, соглашаясь, и просила о небольшой оттяжке, с учётом временных домашних нужд и проблем. Что-то о Лёке, кажется, сказала, заодно о болезни мамы наврала, ну и остальное по мелочам. Однако дёргалась, понимая, что ещё чуть-чуть и пустующее место займёт другая – враз запеленгует та, что и моложе, и благодарней, и без всякого обременения детьми, тем более внуком. Быть же бабушкой вообще не улыбалось, даже не успела ещё привыкнуть к мысли о таком. Казалось ведь, ещё только вчера она всё той же легкомысленной грудастой девчонкой свалилась из заполярного далека пленять столицу на зависть толстожопым безгрудым дурёхам. Сегодня же, когда, считай, есть всё, кроме жилья без посторонних, покорять остаётся лишь толстосумого армяна, непритворно втюрившегося в её дворянскую сущность и телесную плоть. Хотя и тут не лучше. Моисей как-то отдалился, хотя она, как ей казалось, и теперь не делала ничего такого, что даже малость могло бы отвести от неё супруга. Если б он только, конечно, не докопался. И Додик, разумеется, тут ни при чём, это – отдельно, это часть служебной обязанности и труд во благо всё той же семьи. А что слегка всосало, доведя до крайности, так в этом сам же Моисей и виноват, утративший с годами нежность пыла и не сберегший прежнюю готовность лучше согласиться с её словами, чем противиться всякой пустяковой малости. И сидит всё, корпит над бумагами своими. Задачник вроде доделал, так теперь учебник, что ли, новый. И так без конца и края. Лекции отбарабанит, заседание кафедры проведёт и скорей к столу, задачки сочинять про предмет, помещённый в жидкость или газ, на который не эта, как ждали, сила действует, а вон та, для всех, понимаете ли, неожиданная, потому что предмет тот и сам не такой, какой все думали. Вот они его и вытесняют из пространства вместе с газом. А что сам из семьи попутно вытесняется, об том Дворкин не задумывается, это для него лишнее, на эту задачку он ответа ещё не сочинил. Сам он, конечно, вида не показывает, а только она, как мать и хозяйка дома, всё равно чувствует, что пришлась не ко двору. Что ж, у них теперь своя песня – с «этими». Можно подумать, она, Вера, против счастья для своего же сына и для всей семьи.

Порой думалось и так и эдак, однако каждый раз верх неизменно брала досада, главным образом от девки, что незвано явилась в дом, наплевав на приличия. Потом уже и от Моисея, который начиная с какого-то момента сделался практически чужим. Да и от матери своей же, какая, потеряв нюх, угодничает теперь с теми и с этими. Если так дальше пойдёт, так она, глядишь, скоро и с врагами лютыми своими, Рубинштейнами, в губы зацелуется на Хануки их да на Пуримы разные. Хорошо ещё мацу к столу не подаёт, а то, судя по тому, как всё идёт, не удивилась бы и такому.