Максим Бутченко - Три часа без войны

Прибыв в пункт прощания с трезвой действительностью, Пётр Никитич и правда, зашатался, как пьяный. То ли воздух был пропитан алкогольными парами до такой степени, что пьянящий аромат вскружил ему голову, то ли место, в котором все пребывают в дурмане, диктовало правила поведения. Как бы там ни было, внезапное погружение в новую реальность выбило ездока из седла. На круговом перекрестке разрослась клумба, на которой ранее цвели петунии и чернобривцы, а теперь поселились жалкие засохшие стебли пырея. Над клумбой возвышался билборд с непривычными для Никитича изображениями. На одном плакате надпись красными буквами гласила, что ЛНР — это молодая республика, в которой процветают справедливость и доброта. На другом — карикатура Порошенко, облепленного нацистской символикой, со словами «Здесь нет места фашизму!». А чуть дальше расположилась армейская кухня и длинная очередь горожан, желающих получить дармовую пшенную кашу.

По внешнему виду и не скажешь, что это нищие и бомжи — обычные граждане, одетые по особой, можно даже сказать провинциальной моде. А она, как известно, в бывшем Советском Союзе одна и та же. Выйдешь где-нибудь в российском уральском городке, посмотришь на цветастые юбки женщин, яркий и вызывающий макияж, а потом переместишься в донбасскую украинскую провинцию — не заметишь разницы. Те же размалеванные унылые женщины с тяжелыми сумками и пьяные мужики, которые спят под забором. На всех дешевая цветастая китайская одежонка с наспех приделанными лейблами Nike и Pumа. В провинции за яркостью расцветок пытаются спрятать внутреннюю вязкую унылость. Что роднит наши страны? Ущербная и нищая провинция! Впрочем, старик не стал вглядываться в толпу, а понуро сел на свое транспортное средство и покатил в сторону центра города.

Когда он подъехал к улице Маркса, то увидел еще более необычную картину. Посреди площади стоял седоватый человек, одетый в камуфляжную форму. Мужчина строго осматривал прохожих, которые проскальзывали мимо и бросали на него подозрительные взгляды. Внешний вид смотрителя площади отсылал куда-то в глубь истории. В руках у него виднелась папаха времен кубанских казаков 1950-х годов. Камуфляжная куртка напоминала форму американской армии, сражавшейся во Вьетнаме. Брюки уж больно походили на форму воинов-интернационалистов, воевавших в Афгане. И только одна деталь являла собой универсальный для всех времен предмет одежды — красные кроссовки с длинными синими шнурками.

«Странный тип, почему он тут околачивается?» — подумал Никитич и попытался свернуть в сторону. Но только он начал совершать стратегический маневр уклонения, как камуфляжный чудак заприметил его и широким шагом поспешил навстречу. Дед, увидев это, развернул велосипед в сторону исполкома и поторопился прочь. Мужик не остановился, а наоборот — ускорил шаг. Пётр оглянулся и хотел было тормознуть, спросить, чего от него хотят, но, увидев перекошенное лицо, пошел еще быстрее. Преследователь не отставал. Дед уже подумывал о том, чтобы сесть на велосипед и рвануть, пока этот полоумный не пустился бежать за ним, но тут камуфляжный чудак выдавил слова, украшенные сдобой эмоций и корицей страсти.

— Товарищ, товарищ, подождите, ваше мнение важно для республики, — закричал он и подскочил к беглецу.

А тот опешил от такого поворота событий. Он теперь важен для кого-то? Он, маленькая шестеренка в большом механизме, чья цель в жизни заключалась только в одном — стараться не попадаться на глаза начальству, сейчас вдруг для кого-то важен. Даже больше: важен некой республике. Пётр Никитич остановился как вкопанный. Преследователь настиг беглеца, схватился за багажник велосипеда, чуть наклонился, чтобы отдышаться. Полминуты воздух сотрясали вздохи, ахи, мужчина глубоко вдыхал воздух и воспроизводил различные хрипы и рычание. Наконец дыхание любителя кроссовок выровнялось, он выпрямился, стал почти по стойке смирно, а потом отрапортовал:

— Ильич, военный комендант города Ровеньки уезда Луганской народной республики. Будем знакомы, — сказал он и протянул руку старику, улыбаясь самой доброй улыбкой крокодила, на которую только был способен. А через секунду отвел глаза и подозрительно покосился на велосипедную надпись — «Украина».

Илья насчитал один час и двадцать две минуты с того момента, как попал в камеру. Дед, прислонившись к стойке нар, замолчал. Наверное, обдумывал, как лучше продолжить рассказ. Лёха повернулся к стене, уставившись на зеленую краску, которая будто пародировала летнюю листву. Молчание неприлично затянулось. Илья привстал, посмотрел на Никитича, а тот безвольно опустил голову, закрыл глаза, слышалось только его ритмичное шипение-дыхание.