Максим Бутченко - Три часа без войны

— Вот назвал псину, курам на смех! Какой же он косой? Довольно-таки прямой, — частенько упрекала Мария деда.

В ответ Пётр довольно кхекал, мурчал себе под нос, что собака полюбила эту кличку и на другие отзываться не хочет. Маша осуждающе качала головой, мол, что с тобой разговаривать, упертый, как баран. А потом уходила на кухню, где пригорало жаркое, и снисходительно улыбалась, представляя морду пса, который, по правде говоря, действительно чуть косил влево. Именно из-за этого он всегда словно язвительно ухмылялся в левую сторону, что часто вызывало смех у гостей, зашедших к ним на огонек.

Пётр Никитич осматривал двор и вспоминал эти разговоры. Бывало, сядет он у клумбы с цветами, вытащит альбом для марок, достанет большую лупу, невесть откуда взявшуюся, и рассматривает изображения далеких стран. Италия, Франция, Испания. Замки. Города. Дороги. Леса.

— Мань, поди сюда, глянь, какая башня на замке… Базо-о-ош дю Мо-о-орван, — с трудом читал Никитич, изучавший в школе французский, — какая красота.

Жена приходила, смотрела на марку, безразлично хмыкала и удалялась восвояси. А дед еще долго рассматривал иноземные строения, казавшиеся ему видами из сказки, а не реальности. Его тянуло в далекие страны. Жажда путешествий томила его. Что он видел в жизни, окромя узкой речушки, которая протянулась, как нитка через игольное ушко, у балки под селом? Ставок, носивший название Круглик, действительно похожий на чуть смятый по бокам круг. Вокруг степь да холмы. Все сухое. Его манило море и безграничная вода. «Наверное, в прошлой жизни я был моряком», — подумал дед и улыбнулся. А потом взглянул на пустой стул, стоявший у клумбы, осмотрел еще раз дом, тяжело вздохнул и закрыл дверь в свою прошлую жизнь.

Первым делом он пошел по селу вверх. Нужно сказать, что селение находилось в довольно большом углублении. Самые нижние дома расположились в огромной яме. Как гласит легенда, на этом месте был огромный склад боеприпасов немецкой армии во время Второй мировой. Якобы он взорвался, и воронка оказалась такой значительной, что село просело глубже. Так это или нет, но факт остается фактом — Пётр Никитич жил чуть ниже верхней границы села, то есть не в самой низине. В руках у старика болтался пиджак. Никитич устремился в противоположную сторону от воронки — туда, где находился известный дом погорельца. Легкой походкой он поднялся вверх по единственной асфальтовой дороге, которая, как дождевой червь, ползла по центральной улице.

Традиционно у домов на скамейках сидели представители пожилого сословия, как Пётр частенько называл местных бабушек и дедушек. Бабули собирались стайками и чесали языками, говорили о том, что война и бомбежки, слава богу, не добрались до них, перемывали косточки украинскому президенту Петру Порошенко. Однажды дед проходил мимо и услышал ядовитые речи, хотел было вникнуть в разговор, но смысла не нашел. Вся речь бабушек состояла из слов «хунта», «Новороссия», «пенсия», «шахты остановились», «зарплату не платят» и тому подобных. Дед тогда постоял возле них, ничего не сказал и пошел прочь.

Вот и сейчас несколько представителей пожилого сословия восседали на деревянной лавочке, смакуя последние новости о хунте и Путине. Никитич торопился, он хотел как можно быстрее миновать группу местного сельского информационного агентства, поэтому направился по другой стороне дороги, делая вид, что разглядывает облака.

Еще несколько минут — и показались крайние хаты села. Никитич приблизился к полуразрушенному дому пьяницы-погорельца. И в этот момент почувствовал, словно что-то тяжелое кусками отваливается от него, словно шелуха от семечек подсолнуха. Стало легче дышать.

Дед протиснулся в покосившиеся ворота, прошелся по двору, заполненному мусором, битым стеклом, камнями. Там же валялась старая тумбочка, которую кто-то тянул да бросил. Посредине — древний телевизор с выбитым оком кинескопа. Повсюду виднелись грязные комки старых газет, полные передовиц об успехах посевной, выполнении планов по сбору урожая местного колхоза. Довершало картину фото полной и грудастой румяной доярки в раскрытом советском журнале «Крестьянка». Выражение ее лица демонстрировало простое социалистическое трудовое довольство. Казалось, вот она — страна мечты и обывательского счастья, но кто-то поставил завершающий штрих: на лице доярки виднелся четкий след от сапога, раздавившего все размалеванные и выдуманные реальности советского социализма. Драма побитого и покинутого сельского жилища. Дед посмотрел на отпечаток и усмехнулся. Как, однако, в жизни складывается: случайность выстраивает вещи в таком порядке, что ей бы позавидовали все сторонники современной инсталляции.