– Так в чем же дело? Что с институтом? – спросил генерал.
Но тут вошел вятич, который привел нас к Отцу, и доложил, что народ приготовился к государственному молебну.
– Простите меня, дела! – сказал патриарх.
Вятич вывел нас из избы. Через несколько минут оттуда вышел Отец Сергий в рясе и направился на молебен. Мы последовали за ним.
Taken: , 1
Пока мы шли по Вятке, сумерки сгустились. Отец Сергий вышагивал впереди, его дряхлая ряса свободно болталась на нем. В сумерках он был похож на призрак. Мы миновали поселок и вышли на опушку джунглей. Все племя было там.
Вятичи сидели вокруг высокого костра. Среди них была наша Кэт, которую окружало несколько молодых людей, ведущих с нею непринужденную беседу. Кэт улыбалась им и строила глазки. Судя по всему, она была довольна. Молодые вятичи были сложены атлетически. Они рассыпались в комплиментах. Кэт настолько увлеклась беседой, что не заметила нашего появления.
Старик подошел к костру и осенил народ крестным знамением.
– Дети мои! – начал патриарх. – Помолимся вместе.
И старик Зубов начал звучно читать седьмую главу «Онегина»:
Гонимы вешними лучами,
С окрестных гор уже снега
Сбежали мутными ручьями
На потопленные луга…
Я смотрел на вятичей. Видимо, большинство из них и вправду были детьми Зубова. В крайнем случае, племянниками. Их объединяло едва уловимое сходство. Семья священника Зубова, три сына и дочь, пустили в Бризании такие глубокие корни, что из них выросли молодые славянские побеги. Это выражаясь фигурально.
Черемухин не умел выражаться фигурально. Он толкнул меня в бок и сказал:
– Здорово поработали наши попы! Негров на все племя раз-два и обчелся! Да и те старые.
«Как грустно мне твое явленье, весна, весна! пора любви!» – читал в это время патриарх.
Молодые вятичи из окружения Кэт, воспламененные стихами, бросали на нее нескромные взгляды.
Старик Зубов дочитал третью строфу и замолчал. Ему поднесли плетеное кресло, он уселся и перешел ко второму пункту повестки дня. Второй пункт тоже был традиционным. Он назывался «Новости из России».
Мы внутренне подобрались, готовясь к тому, что разговор будет о нас. Но ничего подобного. Зубов читал последние известия. Это были своеобразные последние известия. Старик обильно сдабривал сообщения «Маяка» собственным творчеством.
– Государь реставрирует Зимний дворец, – говорил он. – Из Италии приехали знаменитые мастера… Температура воздуха в Петербурге плюс восемнадцать. Холодно, – прокомментировал отец. – На полях Ростовской губернии хлеба достигли стадии молочно-восковой спелости. На Каме строится большой автомобильный завод. Гигант! – гордо сказал отец. – Граф Малютин-Скуратов продал свой футбольный клуб купцу Шалфееву за полмиллиона рублей.
– Новыми? – вырвалось у Лисоцкого.
Генерал укоризненно посмотрел на него. Лисоцкий хлопнул себя по лбу.
– В общем, дела идут, – сказал отец.
– Как выполняется манифест от тринадцатого марта? – был вопрос с места.
Патриарх раздраженно заерзал в кресле. По всей вероятности, вопрос с манифестом был злободневен и остр.
– Плохо выполняется, откровенно говоря, – сказал Отец. – Государь опасается, что открытие авиасообщения с Бризанией вызовет нежелательный приток подданных в нашу провинцию.
– Бред, бред, бред… – тихо твердил Лисоцкий.
Черемухин с генералом хранили на лице участливое выражение, как у постели умирающего. Я смеялся внутренним смехом.
– Значит, не будут летать? – спросил тот же вятич.
– Пока, слава Богу, нет! – отрезал патриарх.
– А эти откуда взялись?
Очередь дошла до нас. В ответ на поставленный вопрос отец небрежно махнул рукой в нашу сторону и назвал нас социал-демократами, анархистами и эмигрантами из Парижа.
– У них неверные представления о России, – сказал патриарх. – Искаженные французскими газетами. Я уже открыл им глаза. Не так ли, господа?
И Зубов повернулся в нашу сторону.
Его взгляд ясно говорил, что необходимо быстро отречься. Иначе будет плохо. Генерал и Черемухин потупились. Лисоцкий стал спешно завязывать шнурок ботинка. Генерал сказал сквозь зубы:
– Петя, ответь что-нибудь. Ну их…
И тихо выругался обычным матом.
Я подошел к старцу, положил руку на спинку плетеного кресла и начал говорить. Черемухин впоследствии назвал мою речь «Экспромтом для сумасшедших на два голоса». Второй голос был Зубова. Старик вступал тенором в ответственных местах.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу