Леонид Корнюшин - Полынь

Послышались сильные быстрые шаги, подошел Потапов, попрыгал на месте, и, шевеля руками, присел.

— Угомонился ребенок-то? — спросил Уставкин.

— Заснул.

— Не простудили бы вы его, Михаил, — сказал Глебов.

— А что было делать? — невесело спросил Потапов.

— Обождал бы малость. Пока половодье схлынет.

— Что ж, я без дела посевную должен сидеть?

— Тоже верно, — сказал Уставкин. — При такой вражде с председателем оставаться в нашем колхозе нельзя. Мартынов насядет, добра не жди.

— Ну и отъезд тоже победа не блестящая, — возразил Глебов раздумчиво. — Скорей даже поражение.

— Ничего. Я его и из Роговского совхоза достану, — тихо, но со скрытой силой пообещал Потапов. — Борьба не кончилась. Временное затишье.

— У Мартынова, слышал, и в области рука своя есть, — предупредил Уставкин.

Потапов долго молчал, охватив худые колени руками, думал о чем-то.

— И до той руки доберемся, — пообещал он, смял в кулаке кепку и натянул ее до самых ушей.

— А ты, Иван, на какой атмосфере с ним срезался? С Мартыновым? — продолжал выпытывать Уставкин.

— Атмосфера простая: очки втер насчет жирности, молоко приписывал.

— Зачем? Какая же польза? От приписного? — не понял Глебов.

— Орден на грудь — вот какая, — усмехнулся Потапов и умолк.

— Выходит, за липу, — заметил Глебов.

— С липы хоть лыко драли. А этот за воду норовит получить. Ну и штука-арь! — протянул возмущенно Уставкин.

— Ты бы так на собрании о нем сказанул, — уколол его Глебов.

— А что собрание? Его, гляди, Мартынов готовил. Не знаешь, как бывает? — оправдался Уставкин.

— У людей глаза есть, — напомнил Глебов.

— Плохо я выступил на собрании, — пожалел Потапов. — На глаза да на память понадеялся, а бумажками не запасся. И логику не туда повернул. Без логики нельзя.

— Вот-вот, он тебе и показал свою логику! Ты драпаешь, а он как был, так и есть, — не утерпел Уставкин.

— Лысого беса ему! Как было — так дальше не будет, — жестко пообещал Потапов.

Уставкин, должно быть, считал это детским понятием, которое разобьется при первом соприкосновении с жизнью, и, щадя самолюбие молодости Потапова, прищурясь, спокойно смотрел на тихо мерцавшие и отражавшиеся зелеными алмазами в воде звезды.

Осторожно прошелестели шаги. Показалась из темноты небольшая фигура в пальто и платке, из которого почти не виднелось лица.

Потапов нахмурился и поднялся.

Глебов, покряхтывая, побежал греться куда-то за темные кусты.

Меня охватывала все та же зябкая дрема, по телу ползли холодные мурашки, хотелось есть.

— Не понимаю, — произнес Уставкин, почесываясь.

— Чего?

— Фактически Михаил себя губит. Правду ищет… А надо так: приспособился — вот и правда.

— Ножки под брюшко и хрюкай себе под нос, — иронически досказал Глебов, подходя. — Уж ты шалишь!

Мы замолчали — от воза, куда ушел Потапов с женой, полз приглушенный шорох слов.

— Да брось егозить, приедем, и больше никуда, — гудел простуженно Потапов.

— Никуда, никуда! Ты уже сколько так говорил.

— Честно, Галя: последний раз.

— Так я и поверила. Ездим, ездим, как дураки. И хотя бы что путное… — она захлипала.

— Эх, ты! — пожалел он.

— Вот и эх! Все надоело. И что ты все заедаешься, Миша? — упрекнула она.

— Не заедаюсь, а борюсь. Конфликтую во имя справедливости и прогресса!

— Борюсь! А в дураках остаешься, — сказала они с нескрываемой добротой в голосе.

— Урожай, знаешь, по осени считают, а сейчас весна, — пообещал он самоуверенно.

Они замолчали; там, у телеги, заворочались, должно быть, грелись обнявшись.

Ввыси, где-то в потемках, радостно и хмельно курлыкали журавли. И долго стоял над землей их будоражащий, зовущий и бодрый крик.

Потапов возле телеги вдруг раскинул широко руки и крикнул так, что эхо, расколовшись, долго осколочками катилось по берегам, будя и оживляя их.

— Перевозчик! Эге-гей-й!

— Силы сколько у черта, — сказал с восхищением Глебов.

Уставкин проронил:

— Обкатают… Дело, брат, известное. Молодо, чай, зелено.

Они встали и спаренно, как по команде, тоже закричали «эге-гей», но голоса их разошлись, не взвились, эхо тоже не подхватило, и они угасли где-то тут рядом, в ближних кустах.

На реке что-то зашлепало, сперва глухо, чавкающе, потом чище и звонче и все ближе, и вот, наконец, приблизился темный паром.

Фыркнули, чуя переправу, лошади и, приседая на задние ноги, скрипя сбруей, начали спускаться к берегу, Потапов шел сбоку телеги, мускулистый и высокий, как наездник, и тянул вожжи.