Леонид Корнюшин - Полынь

Через несколько минут привезли Филипыча. Дед как-то сразу весь сжался, отвернулся к стене и прикинулся спящим. Было видно, что он боится Филипыча.

По глазам Григория опять, как и вчера, покатились радужные шары. Он скрипнул зубами, дернул себя за волосы, всхлипнул. К нему сердобольно перегнулся Филипыч. Лицо его тоже походило на желтый зыбкий шар.

— Что, больно? — спросил он тихо.

— Глаза. Странно, все мелькает что-то.

— Возможно, устали. Закрой. Сегодня скажем врачам.

«Сегодня придут наши. Лена», — радостно и тревожно подумал Григорий, закрывая глаза.

Лена держала руку Григория, молча большими глазами смотрела в осунувшееся и далекое, как в раме, его лицо.

Борис молча ерошил волосы, неуклюже ерзал на узеньком, в форме сердца, стуле.

— Как дела, ребята? — спросил Григорий.

— Ремонт заканчиваем, — сказал Борис и взглянул на Лену.

— Дворец культуры открыли, — быстро сказала Лена и мягко, осторожно сжала руку Григория.

Григорий оживился. Дворец! Перед глазами всплыли развороченный котлован, хлюпкая бурая земля, косой дождь, маленькие фигурки людей, экскаватор — и вот теперь стоит в голой пока, ветреной степи дом.

— Спектакль бы там закатить! — сказал Григорий.

— Пустые мечтания, — сказал Битюгин. — Артистов нет.

— Почему вы так считаете? — обиделась Лена. — У нас драмсамодеятельность.

— Прогресс, — засмеялся Битюгин.

Филипыч сказал:

— Ты помолчи, сморчок.

— Я тебе скоро ландышей привезу, — тихо шепнула Лена.

Григорий почувствовал, что ему становится жарко.

— Ну еще не скоро. Еще мороз, — сказал он.

— Что ты, уже весной пахнет! — взволнованно произнесла Лена.

— А мы тут не слышим.

— Ты скоро выздоровеешь, правда. Мы с главным врачом разговаривали, — соврала Лена и покраснела.

— Брось, не надо, — сказал Григорий, поглядев на нее из-под опущенных век. — Не надо! — сказал он строго-повелительно.

И им сразу стало трудно, тяжело и душно, как если бы прекратился доступ кислорода. Григорий понял, что Лена не видела главного врача, просто решила утешить.

— Да не волнуйся, ерунда, заживет, — простуженным басом прогудел Борис.

Красные, большие, похожие на лопаты руки его, не желавшие знать покоя, теребили конец простыни: от них теперь еще сильней запахло соляром, бензином и вообще машиной. Григорий наклонился ближе к рукам Бориса, закадычного своего дружка по степной трудной жизни, чтоб острей слышать запах трактора.

— Твой еще в ремонте? — спросил Григорий.

— Кончаю.

— Граждане, сольцы не имеется? — спросил дед, не спускавший глаз с молодых людей. — У меня яички тухнут.

— Вам соль не положена, папаша, — сказал за дверью голос Фенечки.

— Геройская жизнь, — сказал дед и хихикнул.

Филипыч повел кудлатой бровью, крякнул и отвернулся к стене. Дед почесал под мышкой и тоже отвернулся.

Тихими шагами вошла Фенечка и сказала, что пора уходить. Лена побледнела, округлила глаза и прижала опять свои огрубелые, жесткие, в трещинках руки к высокой груди.

— Ничего. Перемелется — мука будет, — пошутил Григорий.

— Я и говорю, чего хандрючить, — во все необъятные скулы улыбнулся Борис, вставая.

Лена вдруг наклонилась к Григорию, прижалась грудью к его груди, и он почувствовал на своих губах упругую сладость ее горячих, обжигающих губ.

Угарный туман ударил в голову, закружил, смешался с чем-то больным, и он сказал:

— Хорошего понемногу. Пока, счастливо.

— Ну будь, — сказал Борис, легонько пожал руку больного, повернулся и пошел вперевалку на своих кривых могучих ногах.

Лена бесшумно вышла вслед за ним.

Некоторое время в палате стояла тишина. Старик посморкался, покрякал и как-то боком, что-то ища в карманах, выскользнул в коридор. Филипыч свирепо взглянул на него, но, едва закрылась дверь, оплывшее, дрожжеватое лицо его подобрело, помягчело.

— Из одного совхоза? — спросил он, смутно улыбаясь.

— Да.

— Славная дивчина. Кто она?

— Зоотехникум кончила.

Битюгин поскреб ногтями грудь.

— А ты агроном, — сказал он. — Пара как раз…

Филипыч сказал задумчиво:

— Такая, я думаю, не может отмежеваться…

В палату входил тихий полусумрак вечера. Где-то в конце коридора слышались стеклянный звон колбочек и быстрые голоса и шаги. Григорий подумал, что так будет продолжаться всю жизнь, и трудно, первый раз в жизни, скупо заплакал. А в голове, как заноза, вертелись слова, бередя и разжигая:

«Все пройдет, как с белых яблонь дым».