Леонид Корнюшин - Полынь

— Какой спит, — пробурчал отсырелый голос. — Свадьба в Дедовке. Вот и завалился.

— Курить, товарищи, есть у кого? — спросил Потапов, отыскивая взглядом телегу, которая стояла в пяти-семи шагах от нас и едва виднелась в туманной мгле.

— Держи «Беломор», — сказал Уставкин, протягивая пачку.

Вытянув папиросу, Потапов начал жадно курить.

— Значит, и Федюшкина ты скинул? — начал опять Уставкин. — Так сказать, с высоты небес?

— Зачем? Я только начал. А кончали Климцов, Фокин.

— Много ж вам бегать пришлось? — спросил отсырелый голос. — Федюшкин увертливый был.

Потапов раздумчиво молчал.

— Выходит, из Первомайского совхоза тебя выгнали за этого Федюшкина?

— Нет, это я против Копыленко попер.

— Управляющего, что ль?

— Был, да сплыл. Сейчас на пенсии сидит, — сказал Потапов.

— Гляди, не на простой пенсии — на персональной? — предположил Уставкин и спросил: — Глебов, ты ведь с ним тоже тягался? За сено, кажется, а?

У Глебова отсырелый голос мгновенно приобрел железные нотки.

— Всем гадам гад! Моя племянница, женщина больная, детей полная комната, так он, колупни его под ребро, без сена ее оставил, коровенку нечем кормить.

— А люди принимали его за такого, ну… ну как бы это? — запамятовал Уставкин.

— За партийного, — подсказал Глебов.

— Вот-вот.

— Подзагнился, как все равно речка у берега. На быстрине крутит дай боже, а у берега — тина, ряска, пальцем не проткнешь… — Услышав шаги, Уставкин кашлянул и оглянулся на Потапова. Тот улыбнулся.

— Испугался?

— Показалось, будто чужой кто идет. А баба твоя, чай, замерзнет…

— Снесет, она у меня привычная.

— А все ж, Михаил, ей, гляди, надоело за тобой мотаться. За год, наверно, два местожительства сменял?

— Три. Но дело не в том. Дело в прынципе…

На возу заплакал ребенок. Глотка у него была сильная и крепкая; Глебов, видимо, в восхищении слушал его.

— В меня пацан, горластый, — гордо сказал Потапов и беззаботно, по-мальчишески рассмеялся.

— Вот я и говорю: тяжело с тобой бабе…

— И за таким бегает.

— А ты, Мишка, ить весь — косточка в косточку — в батю. Батя-то тоже такой был, передвижник, — припомнил Уставкин. — Я вот, к примеру, всю жизнь мечтал иметь детей, а, видишь, один как пень остался. У человека не должен род погибать. Ах, прости боже, прости ты меня, господи, значит, ослаб я, как мужик. — Он страстно вздохнул и опечалился. — Хотя, с другой стороны, с детками тоже не всегда мед. У меня вон сусед бежал от этого самого лучезарного ихнего счастья — даже адреса деткам не оставил. Как Лев Толстой. — Он помолчал и затем спросил: — Парнишка-то, видать, в тебя? Ишь, глотку дерет. Ишь, накручивает, родной!

— Ясно, одна кровь, — поддакнул Глебов.

Ребенок на возу умолк. Явственней и скуляще послышался посвист ветра в кустах да на другом берегу, где-то далеко, тоненько и зазывно всхлипывала гармонь.

— Паромщик гуляет? — раздраженно спросил Уставкин.

— А то нет, я же сказал, — ответил Глебов. — Пир горой: комсомольско-молодежная свадьба.

— Напридумать разного рожна можно, — осуждающе сказал Уставкин. — Раньше без комсомола в церкви венчались, а семья дай боже держалась.

— На религии? Ненадежная, папаша, держава! — Потапов громко и независимо рассмеялся и нетерпеливо, захрустев суставами, встал.

— Ненадежная!.. Я со своей бабой сорок лет живу. И без трагедий, без разных там фихи-михи.

Опять голосисто залился ребенок.

Потапов с тревогой в голосе спросил в темноту:

— Галина, чего он?

— А я знаю? Замерз, наверно! — крикнул с воза мягкий грудной голос и запричитал: — Ох, горюшко ты мое…

Легко оторвавшись от земли, Потапов подбежал к возу.

Глебов, посмеиваясь, заметил:

— Огненный парень.

— А счастья ему не будет. Поверь, Иван, слову — не будет счастья, — убежденно сказал Уставкин. — Дорожка ему, вишь, батина.

— Счастье, брат, тоже разное.

— Без угла какое, Ваня, счастье? По морям, по волнам. Только жизнь-то не песенка.

Глебов начал шарить в карманах курево. Не найдя, тактично покашляв, спросил у меня:

— Не угостите, извиняюсь?

Я протянул Глебову пачку сигарет. Уставкин тоже потянулся к пачке, и они задымили. Становилось холодно. С реки ползла едкая по ранней весне сырость.

Пахло невыветрившейся за зиму горечью оттаявшей полыни — невнятно и грустно. Звезд и луны не было видно, тучи придавили берег, и в темноте, за кустами, урчала полая вода, опадая, должно быть. Уставкин и Глебов заговорили про посевную, а я, уткнувшись в воротник, начал дремать. Такая зябкая дремь напала.