Леонид Корнюшин - Полынь

Я встаю и иду к порогу, соленая жижица щекочет в носу, першит в горле, и ноги у меня мягкие, тряпичные, мне хочется оглянуться, но я иду, так что шарахается в сторону секретарша.

— Обстановка такая, что хуже некуда. Линию тянем отсюда, — черный палец Зубрилова загибает низ потрепанной карты, висящей на стене. — А дальше туда, видал? — И тычет выше, где густо, черно затушеваны целые квадраты. — Много рек, приходится тую. Уложили триста километров полотна, еще надо семьсот. Идея дороги: свяжет недавно открытые залежи железной руды с Алябьевским металлургическим комбинатом… Ты лопай, между прочим, колбаса домашнего производства: мамаша прислала. Набирай силу — пригодится. Что тебе еще объяснить? — Опять рука ползет по цветной карте (нарисовал ее сам, потому что увлекается). — Этот район, куда сейчас подошли, исключительно плодовит гнусом. Не испытывал? Счастливчик! Гнус нас преследует уже второй месяц. Там зима была, да и места получше, а тут… — и разводит руками.

Зубрилов — маленький, черный, похож на усатого жучка, глаз сметлив, боек и горяч; кирзовые сапоги зашлепаны грязью, рубаха выгорела, красные цветочки стерлись. У него руки музыканта: тонкие, покоя не находят — что-то комкают, куда-то снуют, берут, ломают. Первое впечатление — парень мне нравится. С ним буду жить в комнате. Он наш бригадир, лет ему двадцать шесть, кончил техникум. Все выложил за какие-нибудь три минуты. Барак — последнее слово техники: в коридоре умывальник, туалет на отшибе, есть утюг, гармонь, крыша не течет и даже имеется форточка.

В комнате трое, а я четвертый — те двое на работе.

— Главное, Алексей, — продолжает Зубрилов, — исключить хандру. Сгубила прекрасных работников, смалодушничали, удрали.

И он перечисляет с чувством лично оскорбленного человека, кто бежал: какой-то техник Самойленко, прораб Маринкин, Лесовой…

— Человек — это два тела: одно вырабатывает энергию и мысль, другое поглощает. У тех товарищей доминировало второе тело, то есть оно все поглощало, но ничего не вырабатывало, и люди высохли, как коряги на солнце.

Спрашивает, что идет в Москве в театрах, вздыхает по столичной культуре и тут же жалуется, подняв кверху указательный палец:

— У нас масса блох. Даже дуст не помогает. Но войну ведем успешно.

В это время является комендант Дубенко, сорок минут назад препроводивший сюда меня. Вид у него такой, точно он собрался улететь, и похож на шар — весь воздушный, лицо пухлое, непорочно румяное, очки, как ненужная утварь, болтаются на кончике носа. Лысина отполированная, я вижу в ней себя с сапогами, когда он садится напротив, и даже висящий на стене чайник.

— Товарищ Зубрилов, выдь на минуту, — просит Дубенко выразительно.

Зубрилов, пожимая плечами, выходит, а я остаюсь один на один с Дубенко.

— Темнишь ты, парень? Смутный ты человек, а Дубенко, к сведению, не любит смутных. Ни боже мой!

Я смотрю в его толстое, рыхлое, женоподобное лицо и никак не могу встретиться с ним глазами. «Проживет счастливеньким, в почете, и похоронят его с оркестром, который наймет горкомхоз, и будут говорить речи, что вот, мол, какой хороший этот человек был, Дубенко, жил для людей, и никто не скажет, как он допрашивал меня, как он не понимал однажды одного маленького, ничего не добившегося, свихнувшегося в жизни человека, как он презирал его и не знал, что у него была своя душа и своя жизнь. Нет, я все-таки не заготовлю на погибель белые тапочки этому Дубенко — ведь мы же братья с ним, детки человечества!»

— Чего вы хотите?

— Почему приехал сюда?

— Ваша физиономия мне нравится.

— Я шуток не люблю, — предупреждает Дубенко.

— А я обожаю. Особенно когда мне щекочут нервы.

— Я их щекочу?

— Конечно!

— На вопрос не ответил.

— Можете быть спокойны, я не стану красть матрацы, тумбочки и портянки моих собратьев. И ваши штаны.

Он смеется, но сдержанно, осторожненько, одними рыхлыми губами.

— Мастер каламбуров?

— Дерзаю.

— На вопрос все-таки не ответил. Жду!

— А кто вы такой?

— Чего? — Белые брови Дубенко ползут через лоб, к тому месту, где бывают волосы, и совсем исчезают в румяных складках кожи.

— Отстаньте, я голодный, устал.

— Молодой человек! Я еще член профкома участка.

— Ого!

— А также в трех комиссиях, — сообщает он совершенно серьезно.

Тон уже явно без юмора, дело закругляется куда-то в иную сторону. Дубенко сопит коротким розовым носом, брови снова возвращаются на место, и толстые, поросшие рыжими волосиками пальцы его бегают по замкам засаленного портфеля. Но и я не могу удержаться, я уже шепчу ему в самые брови с упоением и ненавистью: