Леонид Корнюшин - Полынь

— Можете войти. Но имейте в виду: у товарища Афанасьева скоро совещание.

Он за столом и что-то торопливо пишет. На висках преждевременная седина, коричневый пиджак висит на спинке стула, его плотную грудь обтягивает бледно-синяя тенниска. У него очень выразительный профиль — сидит ко мне боком.

— Садитесь. Что вам? — не отрывая лица от бумаги, говорит Афанасьев звучным голосом, и тут я вспоминаю опять Волгу, и лодку, и ту радугу, под которой мы стояли, и школу.

Сажусь к нему боком, сгибаюсь и жду, скошенным глазом встречаюсь с его тоже скошенным, напряженным взглядом; после маленькой паузы он уже спрашивает нетерпеливо:

— Насчет оформления?

— Да.

— Иди в отдел кадров.

— Был. Не берут.

— Специальность?

— Я из заключения. Могу на общие работы.

Афанасьев, словно получив в спину толчок, выпрямляется. И я тоже. Гигантская сила таится в этом коротком слове «заключение».

Теперь, поднявшись, мы смотрим в глаза друг другу. Мы смотрим и молчим очень долго; тишина уже давит в уши, а звон мухи на стекле становится пронзительным криком сирены. У переносья Афанасьева спутываются мелкие морщинки. Он рассматривает меня с головы до ног с каким-то холодным любопытством.

— Алешка?.. Ты?..

— Здорово, Митька!

— Здравствуй!..

Жмем руки и садимся — напротив. Снова пауза. И снова почему-то встаем. Афанасьев испуганно оглядывается на дверь и поправляет телефонный шнур. Спрашивает очень тихо:

— Как ты узнал, что я здесь?

— Из прессы. Тебя рекламируют.

— Вот как… И давно приехал?

— Десять минут назад.

— Откуда?

— Вообще или сейчас?

— Вообще.

— С Колымы.

Афанасьев задумывается, закуривает, пробегает взглядом по бумагам. Трубку перебрасывает из руки в руку, из нее сыплются искры. Одна, упав на бумагу, прожигает ее.

— Я мельком слышал… тогда… За что тебя посадили?

— Мы ограбили банк. Я стоял на дежурстве.

— Да, да, теперь вспоминаю… В Саратове?

— В Саратове. Об этом в газете писали.

— Ты хвастаешься, Алексей?

— Голому прикрывать рукой стыдное место не годится.

— Выпустили досрочно?

— Срезали четыре года.

— Мне о тебе писал Соловьев, кажется.

— Соловьев? Где он трудится?

— В Донбассе, в шахте. Герой соцтруда.

— Понятно.

— Люди, Алексей, растут. А жизнь, ты знаешь, не ждет.

Он ненужно перекладывает на столе телефонный шнур и какие-то бумаги, покашливает.

— Не оправдывайся только. Я этого не люблю.

— Я не оправдываюсь.

— Лично считаю, Алексей… Тебе надо меньше шутить.

— Хорошо.

— Советую: возьмись за ум. Тебе двадцать семь. Тебе скоро тридцать!

— Это еще не так много.

— С какой точки смотреть.

Афанасьев ударяет меня по плечу и смеется. Смеюсь и я — наверно, получается как на сцене.

— Хочешь работать на стройке?

— Хочу или же нет — не имеет смысла.

— Рабочим, разумеется?

— Возьми своим замом.

— Рабочие нам нужны. Рабочим можно.

— Благодарю. Я, Митька, работы не боюсь. И там ее не боялся.

— Вот это молодец!

Афанасьев барабанит пальцами по столу. Его гложут какие-то сомнения, я вижу это по напряженному, скользящему взгляду, устремленному в окно, — он, может быть, решает огромного значения вопросы.

— Рабочим можешь? — повторяет он полувопросительно.

В дверях показывается голова в кепке. Афанасьев взмахивает рукой: занят. Голова исчезает. Он несколько растерянно потирает виски. И я никак не поймаю его взгляд: дробится, все ускользает и недоступен мне.

— Покажи документы.

Просматривает долго, углубленно, особенно характеристику, где, между прочим, сказано: «Может стать настоящим гражданином общества…»

— Судили раз?

— Раз. Товарищеский суд еще был.

— Брали на поруки?

— Брали. Пенсионеры мне поверили.

Афанасьев подходит к окну, закрывает его, прохаживается, бросая на меня быстрые взгляды.

— Слушай, ты должен взвесить обстоятельства… А они таковы, что ты кое-что обязан понять, Алексей, — Афанасьев явно волнуется, поправляет чернильный прибор на столе.

Я устало прикрываю глаза, чувствуя, как сильно проголодался.

— Видишь ли, мне бы хотелось… В общем у тебя одно, у меня — другое… Дороги разъехались. Я думаю, что ты со своим умом вполне понимаешь положение? Должен, видишь ли, правильно понять… Я никогда не отказывался от старых товарищей, это знают все. Но есть рамки гражданских, нравственных отношений, которые выше наших личных интересов…

— Понятно.

— Ты, вероятно, голоден? К сожалению, прихварывает жена. Не могу тебя пригласить на квартиру. Есть столовая. Разыщи товарища Дубенко, это комендант, он даст койку в общежитии. Николай Васильевич Дубенко. Оттуда — в отдел кадров.