Леонид Корнюшин - Полынь

Падучая звезда чертит в небе голубенький след. Призрачный дымок протягивается из необозримых глубин близко к нам, к грешной земле, и он быстро гаснет, и снова пугливая тьма давит нас, как тисками.

— Иногда бывает разжижение… Взбредет в башку штуку выкинуть, — голос Акимова странно, искренне дрожит. — Меня часто прорабатывают, суют в нос — пережиток. А я бросаю в лицо идейным: «Не требуйте от человека святости!» Афанасьев вызвал как-то: «Бузотеришь, марку строителя портишь». А я ему: «А кто заглянул ко мне в душу?»

— Интересного, значит, там мало.

— Человек, брат, всегда интересен.

— Нет, брат, не всегда.

— У Гегеля — круги. Я его философию на Соловках почитал, книжка в уборной попалась. Умный, шельма!

— Человека, Акимов, в круг не всунешь.

Смеется странно, ядовито и молчит.

— Что скажешь про Афанасьева? — спрашиваю я.

— Мы его раз в год видим. В четверг после дождичка.

— И все-таки? Что народ говорит?

— Всякое. Народ — понятие растяжимое. Одни говорят — сильный руководитель, другие — карьерист.

— А твое мнение?

Акимов долго думает.

— Сделает себе красивую жизнь, — говорит он наконец и встает. — Разрази гром, сделает. Спать пора. Ах, ночка, где мои годочки… Ах, подлюка!..

Засыпает Акимов сразу как убитый: ему достаточно приложить ухо к подушке. Я знаю — Акимов сидел около пяти. Застукали на мелочах: в Одессе, на рынке, колхозный ларек ограбил. Не то машину, не то три овощей куда-то сбыл. Но до этого ворочал покрупнее комбинации — сходило, Однако.

Все, вероятно, до поры до времени… Зубрилов и Бубнов спят, а я, поджав ноги, сижу на своей кровати — тощенький комочек, слабое дитя человечества, и по-прежнему думаю с тоской: «Мама, мама, зачем же ты меня родила?..»

В бригаде появилась учетчица Ася — белокудренькая, глазастая, в льняном сарафане, с торчащими косичками. Она замеряет нашу работу в свой журнал и всем нам улыбается одинаково. Живет в палатке с поварихой Максимовной.

С Асей как-то сталкиваюсь после обеда в речке.

Она вскрикивает и лезет в куст одеваться, а я кувыркаюсь, ныряю, потом мы с ней сидим в теплой траве на берегу и слушаем, как орут сладострастно лягушки и звенят кузнечики, тихонько всплескивает рыба на середине реки. Гибкие, загорелые, цвета кофе ноги Аси, обнаженные выше колен, немыслимо правильной формы. Сейчас, при свете солнца, нас не жалит гнус.

— Вы здесь недавно? — спрашивает Ася.

— Недавно.

— Я всех знаю. Я с самого начала. С первым эшелоном приехала.

— Сама захотела?

— Конечно, сама. По путевке комсомола. Вам здесь не нравится?

— Жить можно.

— Не очень это заметно, между прочим.

— Что?

— Что вам хорошо.

В речке, на отмели, ударила за мелочью щука — мы даже ее увидели: хищную, сверкающую, сильную.

Ася смеется тоненько, как комар над ухом. Я тоже улыбаюсь, почему-то плохо слышу все остальные звуки, которые долетают со стройки сюда.

Приближает ко мне лицо со своими загадочными глазами, долго рассматривает мою физиономию, перебитое и сросшееся ухо и спрашивает уже на «ты»:

— Тебя били?

— С чего ты взяла?

— А ухо?

— Однажды упал…

— А девчонки любят? С таким ухом?

Я отрицательно встряхиваю головой.

— Зря: я думаю, тебя можно любить.

— Почему можно?

— В тебе есть то, чего нет в других.

— Но такое есть в каждом, что-то свое.

— Ты, кажется, цельный. Хотя и корявый. Может быть, от этой работы? На руках у тебя много мозолей. Я полюблю только цельного. В человеке все должно быть прекрасно. Эта чеховская истина вечна. Но я не очень-то признаю, когда пороки так, знаешь, быстренько лечатся. Да, с пороками умирают. А наши художественные произведения показывают обратные примеры. Они частенько бессовестно врут. Я им не всегда верю. Надо выработать в себе непримиримость к плохому. В конце-то концов порочный человек пусть заражает порочного. Хорошее — с хорошим, плохое — с плохим. Такая моя философия. Хотя я ее не всегда придерживаюсь, — Ася задумывается, положив голову на колени, и смотрит в траву. — Жизнь, конечно, куда сложней. Я понимаю.

— Люди, значит, первого и второго сорта? — спрашиваю я, плохо понимая ее.

— Ну, здесь, в тайге, пропорции другие, — она поднимается, поправляя платье. — Хочу, чтобы мой молодой человек доставлял мне лишь хорошее.

— А ты ему?

Смеется, мигает длинными ресницами:

— Я подарю ему улыбку… Так у тебя, правда, нигде нет девчонки?

— Правда. Что мне врать?

— Но была?