Мария Метлицкая - Миленький ты мой

Это они тоже умеют, одинокие старики. Оберегаться. Правда, с наслаждением смотрит про всякие катаклизмы, теракты и прочее. Вот ведь чудеса!

Но сны не рассказывает и сериалы тоже. Опять же спасибо! Помню, как баба Маня рассказывала свои сны. Ох, как же я это не любила!.. Говорила ей: «Баб, хватит!»

Она обижалась. А Тонька-дурында пересказывала все сериалы – сидела у телевизора с утра до вечера и смотрела все подряд. Все в ее тупой башке мешалось и путалось: Луис-Альберто полюбил просто Марию и мою вторую маму, господи боже мой… А вечером вываливала все это на меня.

Эта молчит. Ток-шоу любимые тоже не обсуждает. Иногда мы смотрим их вместе. Она, конечно, комментирует современные нравы, но… без пены у рта. Тоже плюс.

Ненавижу я фразы типа «а вот в наше время…». Можно подумать, когда-то все были безгрешные! Как же! Человек грешит всегда и везде – в лачуге, на троне. В семнадцатом веке и в двадцатом. Так он устроен.

Видно, что Королевишна не из ханжей, с интересом смотрит про современную моду и иногда восторгается.

Не из нытиков: заболит голова – ложится в постель. Жалобно вякнет только: «Лида, пожалуйста, крепкого чаю!..»

И тишина. Не скулит.

Ест неаккуратно, как все старики. Хотя старается. Но все на полу, под ногами и вокруг губ.

Не хвастлива, ничем не кичится, не хвалится. Шубами не трясет, фотографии молодости в нос не сует. Просто скромница, да и только!

Про кольца однажды сказала небрежно: «Все – подарки супруга. Только вот это кольцо я купила сама!»

Колечко странное, скромное – никаких бриллиантов, на полустертой серебряной монете овал из бледно-розоватого, неровного камня. А на нем – профиль девушки.

– Сердолик, – сказала Королевишна, – и старая монета. Очень старая! – выразительно подчеркнула она. Мне говорили, что век восемнадцатый. А может, и раньше! Я это кольцо купила в Крыму, в Рыбачьем. Пожилая татарка – полная, с длинными, еще смоляными косами и очень красивым, почти библейским лицом – торговала каким-то серебришком. Видно было, что своим, семейным. Глаза у нее были наполнены тревогой и болью… – Королевишна замолчала. – Вероятно, что-то случилось в семье и ей очень нужны были деньги.

Татарка выложила старые мониста, браслеты, сережки. А это кольцо было на пальце у той женщины. Я сразу его приметила и стала разглядывать. Она это заметила.

– Нравится? – усмехнулась татарка. – Так оно же копеечное!

– А мне все равно, – ответила я, – просто понравилось очень.

Торговля шла плохо, а тут я со своим интересом. Ну и сторговались. Попросила татарка довольно дорого, но я не торговалась – очень хотела это кольцо.

Сняла она его с тяжелым вздохом – было видно, что не хочет расставаться. И протянула мне:

– На, забирай! Бабкино еще! Заговоренное!.. – И отвела в сторону влажные глаза.

Я отдала деньги и быстро ушла. Мне почему-то стало неловко… Даже слегка испугалась: что значит заговоренное? От чего и зачем? Но не спросила у татарки. Испугалась чего-то. Да и она была не очень склонна к разговорам…

Вот и ношу всю жизнь, не снимая. И люблю его больше всех остальных.

– Счастье принесло? – спросила я. – Или хотя бы удачу?..

Королевишна пожала плечами:

– Да кто ж его знает? Может, и принесло… Я ведь жива до сих пор! На ногах, ничем ужасным не болею. Думаю – да…

Думает она!.. Старая стерва! Отняла у тетки семейное кольцо, воспользовалась ситуацией! Куда той было деваться? Может, ребенок болел? Или мать… Нет ведь, выцыганила кольцо – ей захотелось!.. А что может быть важнее, чем ее желание? Правильно, ничего. Ничего нет важнее ее «хотелки». А ведь могла просто дать денег! Не бедствовала же. Удачу ей принесло!.. Ага, как же! Еще посмотрим, какая ты у нас удачливая! Старая дрянь…

И все-таки я ее ненавижу! Как вспомню свое «счастливое» детство – так ненавижу еще сильнее! Она отняла у меня все! Как хочется мне иногда, глядя на нее… Но я отворачиваюсь, чтобы не видеть ее, и беру себя в руки.

Невыносимо! Невыносимо смотреть, как она чавкает, как на ее дряхлый подбородок стекает струйка бульона. Как хлебные крошки обметывают ее сморщенный рот. Как размачивает она сушку в стакане с чаем, опуская в него свои корявые, скрюченные пальцы. Как начинает храпеть у телевизора, и по подбородку течет уже не суп, а густая и вязкая слюна.

Я ненавижу ее. Ненавижу всем сердцем. Желаю ей смерти. И смерти нелегкой.

Я жила со старухами – бабой и Тонькой. Бабу я обожала, вторую – едва терпела. Я понимаю, что старость и дряхлость – вещи малоприглядные. Но ни баба, разумеется, ни мерзкая Тонька не вызывали у меня столько отвращения. Никогда!