Мария Метлицкая - Миленький ты мой

Политика ее очень интересует! Новости бдит каждый час. Маньячка какая-то!

Я говорю ей:

– А что вы там хотите услышать? Да все одно и то же ведь! Путин диктует хорошо поставленным голосом. Зюганов твердит об успехах и счастливой и честной жизни при коммунизме – бабульки, наверное, тащатся. Миронов невразумительно жует губами и кособочит «собачий» рот. А Жирик беснуется – все ему нипочем! Думаю, поднюхивает кокаин… Иначе откуда берется столько силы и прыти?

Нет, смотрит. Впялится в телевизор и слушает. И пальчиками постукивает по столу – нервничает, что ли?

По моим мозгам постукивает. И ведь не скажешь; «хозяйка!..»

Наслушается и к себе, к телефону. Звонит подружке. Слышу – журчит. Говорит негромко, наверное, обсуждает меня. Ну или болячки. Старух этих хлебом не корми, а дай потрындеть про болячки. Но мне не жалуется, нет. За что покорнейше благодарю!

После разговоров заходит на кухню и водит носом:

– А что у нас на обед, Лида?

Я отчитываюсь: «То да се. Все, что вы любите!»

– Аа-а! – тянет она и уходит.

Не пойму: разочарована или довольна? Да наплевать.

Я занимаюсь домашними делами: уборка, стирка, обед.

У нее – телевизор. Орет. Заглядываю – естественно, спит. И храп ее богатырский разносится по всей квартире.

Думаю; откуда в таком тщедушном тельце такие разряды и децибелы?

Дела переделаны, и я собираюсь в магазин. Точнее, на рынок. Там все дешевле. Она удивилась, узнав, что я езжу на рынок: «Дааа? Там дешевле? А раньше (здравствуйте, Полина Сергеевна!), а раньше все было дороже! – тянет она. – Мне Поля рассказывала! На рынке все самое дорогое и самое свежее!»

– Было… – вздыхаю я. – Так было раньше. Когда рынки были колхозные и там торговали крестьяне. А сейчас – перекупщики. Торгуют всем импортным – турецким, китайским и прочим. И там подешевле, поверьте!

Она пожимает кузнечьими плечиками:

– Ну, вам виднее!..

Список она оставляет мне накануне – ее пожелания. Я читаю, усмехаюсь и дописываю свое. Мой список куда прозаичней: репчатый лук, картошка, морковь. Килограмм риса и гречки, курица, творог. Растительное масло, сахар и соль.

Ее пожелания написаны мелким, бисерным почерком: шоколад «Слава» (пористый). Колбаса телячья – двести граммов. Банка оливок с косточками! (это подчеркнуто!). Килечка прибалтийская.

Килечка! Ах, как она нежно об этой рыбешке!

Ну да ладно… Пусть будет «килечка».

Иду к ней – предупредить, что ухожу. Она сидит в кресле в гостиной и читает журнал. Мне интересно, какой, но обложки я не вижу. Не забыть бы потом посмотреть.

Я говорю ей, что иду в магазин, и она неохотно поворачивается и вздыхает:

– Надолго?

Ух ты! Надолго? Значит, ей не безразлично, когда я буду дома?

Я выхожу на улицу и жадно глотаю воздух. С утра я надышалась запахом старости, испорченных духов и еще тоски, невыразимой тоски…

Что ж, сейчас это – моя жизнь. И значит, надо смириться. Эту «долю» я сама себе выбрала.

Из положительного: старуха не жадная. Чеки не проверяет. Однажды сунула нос и обалдела. От цен. Ее аж скрутило! Колбаса по пятьсот рублей? Сыр по восемьсот? Нет, невозможно! Как это может быть, Лида? Ой, не хочу этого знать и больше смотреть не буду! Вам, Лида, хватает?

Я киваю: «Нормально. Я же рассчитываю, Лидия Николаевна! Не рассчитаешь бюджет и – сразу в трубу! Мясо вот дорогое, но мы же его почти не едим – куры дешевле. Овощи и фрукты по сезону. В общем, справляемся. А уж когда я работу найду!.. Совсем заживем!»

Выдала я про работу и «заживем» – и сама испугалась. Точнее, испугалась, что испугается она! Решит, что я тут надолго. Что я навсегда.

Но нет! Только кивнула. И тут же спросила:

– А что там… с работой?

– Обещают, – ответила я, – няней к ребенку. К школьнику, в смысле, ну… типа гувернантки, что ли? Покормить, погулять, сделать уроки. Я же учительница.

Снова кивает задумчиво. Видно, что размышляет, не повредит ли моя работа ее удобствам и благополучию.

Ну и я помалкиваю. Как будет, так будет.

Она совсем неразговорчива – еще один плюс. Видно, что привыкла к молчанию и одиночеству. И это ее совсем не тяготит. Что ж, здесь я ее понимаю – сама из таких. Из молчуний.

В душу не лезет, мосты не наводит, прошлой моей жизнью не интересуется. Все, что хотела, я сказала сама: была замужем, развелась. Точка.

И вот что интересно: про Полину Сергеевну она не спрашивает – ни одного слова: как жила последние годы, как умирала…

Неужели неинтересно? Ведь близкий же был человек. Потом до меня дошло: не хочет расстраиваться! Как-то обмолвилась: «Надо беречься от отрицательных эмоций». Да, старость – это еще и равнодушие.