Борис Фальков - Тарантелла

— Ну да, конечно, бабы не ушли дальше приматов. Разум и не ночевал у них.

— Я вовсе не исповедую примат разума! Но перевести это выражение прямо — и получим действительно: обезьяна ума. Видите? У обезьяны-копировальщицы причины и мотивы движений совсем другие, чем у копируемого оригинала, отсюда и их ненатуральность, очевидная фальшь. Есть и исключение, самка паука… но мне кажется, вы скорей предпочтёте сходство с обезьянкой, как и все ваши сёстры.

— У меня нет сестёр, — отмахнулась она.

Болезненность таких укусов, подозрительно частое угадывание интимных тайн собеседника, она ощущала и на своей шкуре. Их настойчивость была так очевидна, будто угадывание происходило не изнутри угадывающих, а извне. От того, что не они. Знающий эти тайны чуть ли не до того, как они стали известны их владельцу, нарочно подсказывал их другим. Раскрывал всем тайную предысторию каждого.

— Это я так, вообще о женщинах… — пояснил Адамо.

— Ну, и что это за другие мотивы и причины?

— А, какой-нибудь имеющийся в наличии самец, — махнул и он рукой. Скажем, тот, которого и копируют. Впрочем, появится другой — мы и с него успешно снимем копию, какая нам разница?

— Опять ваши дурацкие шутки? Я говорю серьёзно…

— Ну, если серьёзно… Хотите, я вам скажу — когда вы это уже переживали? — быстро выговорил он, внезапно наклоняясь, так что его бледный выпуклый лоб оказался cовсем близко к её тарабанящим по стойке пальцам. Она даже отодвинула корпус от конторки, таким неожиданным было его почти заговорщическое, интимное движение.

— Ровно миг назад, всего навсего, представьте. Никаких не ваших двадцать лет. И не только назад — а и вперёд. Сколько было — столько будет, но все они есть. И два мига, и три… Сколько хотите, это не важно, ведь все они неотличимы друг от друга. А стало быть — все они один миг. И он всегда есть, называется: сейчас. А больше, кроме него — ничего и нет. Не верите? Вы ещё получите доказательства, и жестокие. Уроки не повторяются, а длятся, собственно, длится один и тот же урок. Вы же, непоседа, на миг отвлекшись от него, удрав без спросу на самовольную переменку в коридор, к нему неизбежно возвращаетесь. Ни учитель, ни ваш бдительный папочка ведь не спустят вам длительных прогулов. Догонят — прибьют. И вот, вы неизбежно возвращаетесь, покорно пригнув… выю, совершенно та же. Ну, разве чуть преобразившаяся, возбуждённая от беготни, похорошевшая — или подурневшая, от бешенства. Как уроку повториться, если он и не заканчивается никогда? Зато повторяетесь вы. В вас слишком много бешеной энергии, вам нужно выбежать и порезвиться, как ребёнку. И это искажает ваши взгляды на урок, и на жизнь. Вам кажется, что время бежит, жизнь в движении, туда или сюда. Но это вы бегаете туда-сюда, а ей-то чего скакать, подобно козе? Она незыблемо покоится, она просто есть. Стоит себе, вот как сейчас, а вы наскакиваете на неё с бешенством. Что ж в результате? Расшибаете об неё лоб. Что вам с ней ещё сделать, что ей делать с вами? Она есть, она дана? Ну и хорошо, и порядок.

— Хорош порядочек, в котором находится место… таким его защитникам!

Она окинула и защитника, и место, испепеляющим взглядом.

— Вот-вот, снова дёргаетесь, как укушенная, а что я такого сказал? Была б ваша воля, вы бы устроили всемирный поджог такому порядку, нет? Что вам ни скажи — вы взбрыкиваете, вон уже как приплясываете, не переставая. Или это вы так упражняете мышцы, чтоб времени не терять? Тогда надо благодарить и за укусы, они только помогают разогревать кровь. Они ведь для того и даны, чтоб дурная кобылка не застоялась, и не захирела бледной немочью.

— Что вы себе позволяете! — вскинулась она: настойчивое угадывание её секретного излюбленного образа — укус особо болезненный, в одно и то же, давно ноющее место. Но продолжающееся вспучивание раздражения само подавило и боль, и последовавшую вспышку зуда. Зуд теперь ровно тлел под её кожей, на всём её растяжении — на глубине, приблизительно, двух сантиметров. Нечего было и думать дотянуться до него ногтями, хоть раздери шкуру в клочья.

— Повторите, что это вы там проквакали?

— Вот вы и сами просите повторений, — развёл он руки, вывернув ладони большими пальцами наружу. А потом сложил пальцы правой в щепотку и помахал ею: вверх-вниз. И снова уложил обе ладони на свою книжку. — Значит, уроки приносят пользу. Вы входите во вкус, поздравляю.

Его не сбил её окрик, даже не приостановил, ни на миг. Это его можно было поздравить, это он входил во вкус: исчезновение prete явно развязало ему руки, и он быстро осваивался в этой, с глазу на глаз, позиции. Развязало и язык: стремительная, словоохотливая его речь — словопохотливая, поправилась она ритмизовалась и превратилась в литой поток. Нечего было и думать преградить его какой-нибудь плотиной. Что ж, ты этого от него добивалась, подумала она иначе, теперь терпи.