Людмила Уварова - Лики времени

— Приходи завтра, буду лепить пельмени.

Это было любимое Клавино блюдо, Клава даже в ладоши захлопала.

— Вот и поешь завтра, — сказала мама и прибавила тихо: — И своему отнесешь, как его, Юре…

Рано утром, на рассвете, позвонил отец, попросил приехать сейчас же.

Мама лежала на кровати, укрытая одеялом, розовым в мелкую клеточку, памятным Клаве чуть ли не с детства. Голубоватая тень от ресниц на щеках, рот полуоткрыт, будто мама хотела сказать что-то и — не успела.

Тогда Клава впервые увидела отца плачущим. Отец всегда казался очень сильным, хорошо владевшим собой, к вдруг он заплакал, кривя рот, седеющие брови его сошлись вместе, плечи дрожали, слезы беспрестанно струились из глаз, он показался Клаве в этот момент разом постаревшим, даже вроде бы ростом стал меньше…

И тогда Клава опомнилась от каменного своего безмолвия и тоже заплакала. Могла ли она предполагать еще вчера, когда пришла навестить своих, в отчий дом, что видит маму в последний раз? Почему не дано людям предвидеть то, что должно случиться? Почему?..

Соседом Хмелевского в палате был старый актер Максим Валерьевич Спесивцев. Когда-то он снимался в кинофильмах вместе с Иваном Ивановичем Коваль-Самборским, Кторовым, Жизневой, Адой Войцик. Роли ему поручались, как он сам говорил, капельные, мелькнет на экране в толпе или пробежит где-то вдалеке — и мигом скрылся из глаз.

Когда Клавдия Сергеевна вошла в палату, Хмелевский сказал:

— Клавуся, сейчас будем смотреть фильм, в котором играет наш уважаемый Максим Валерьевич!

— Ну, играет — чересчур сильно сказано, — промолвил Максим Валерьевич своим до сих пор еще сохранившим густую барственность басом. — Однако полагаю, вы все же получите возможность увидеть меня…

На тумбочке у него стоял портативный электронный телевизор «Юность».

Максим Валерьевич улегся поудобнее, подложив под руку подушку, четко рисовался на белой наволочке его профиль.

Фильм был не из сильных, бесспорно устаревший, снимавшийся, наверное, чуть ли не полвека тому назад. Актеры играли в манере, давно уже вышедшей из моды, сильно жестикулировали, вращали глазами, то и дело принимали неестественные позы, голоса у всех казались ненатурально натруженными, будто бы звучавшими откуда-то из подземелья.

— Вот он, я! — вдруг воскликнул Максим Валерьевич.

На экране один за другим прошествовали пять летчиков, все как один молодцеватые, стройные, с лихо заломленными набок пилотками, одинаково одетые в ладно сидевшие на них шинели.

— Я — третий, — продолжал Максим Валерьевич. — Сейчас, сию минуту остановлюсь и погляжу в упор, вот увидите…

Третий летчик и в самом деле отстал от других, повернулся, лицо его, снятое крупным планом, как бы приблизилось вплотную — широко расставленные, озорные глаза, густые брови, такие брови обычно называют соболиными, прекрасный рот. Поглядел, приподнял голову, слегка улыбнулся — и нет его, как не бывало.

— Какой вы красивый были, — сказала Клавдия Сергеевна, сразу же пожалев о своих словах, потому что лицо старого артиста помрачнело, набрякшие веки, казалось, вовсе закрыли глаза.

— Был, это вы верно сказали, был…

Махнул тяжелой в крупных жилах ладонью, покрытой сплошной старческой крупкой.

— Зато теперь — сплошная развалина… — Потянулся, выключил телевизор. — Больше уже не появлюсь… — Притворно весело улыбнулся: — Теперь буду спать…

— Давай, Клава, пройдемся немного по коридору, — попросил Хмелевский.

Коридор был длинный, скучный, в окнах неласково густел туман. Одинокая ворона покачивалась на еловой ветке за окном, поблескивая круглым глазом.

Хмелевский спросил внезапно:

— А помнишь вороненка, который однажды залетел к нам в окно?

— Помню, — отозвалась Клавдия Сергеевна. — Как же, конечно, помню Гарольда…

Так прозвал его Хмелевский, увидев ковылявшего по полу вороненка, взлохмаченного, черного, как уголь, с беспомощно и сердито раскрытым клювом.

Хмелевский тогда предложил назвать вороненка Гарольдом в честь знаменитого американского артиста Гарольда Ллойда.

— Не помню такого, — сказала Клава.

— И не можешь по молодости помнить, это я помню, а не ты, — сказал Хмелевский.

Клава тогда долго выхаживала вороненка, поила его из пипетки, кормила моченым хлебом, пшеном, перловкой. К весне птенец оклемался, превратился в крикливую черно-пегую ворону, обладавшую нахальным характером, норовившую все, что бы ни увидела — ложку, ножик, ножницы, наперсток, схватить в клюв и не выпускать. Однажды Клава вернулась вечером из института, Гарольда в комнате не было. Должно быть, вылетел в форточку, которую Клава позабыла закрыть.