Людмила Уварова - Лики времени

Впрочем, он и не рвался знакомиться с ее родными.

— Мне достаточно тебя одной, — говорил подчас.

Сперва он скрыл от нее, что женат. Позднее она поняла, когда узнала обо всем, он потому так свободно распоряжался своим временем, что семья была на даче.

— Увы, — сказал он однажды. — Я, Клавочка, если хочешь знать, женатый человек.

У нее внезапно больно сжалось сердце, до того больно, что, казалось, не сумеет дышать. Однако постаралась не показывать вида, спросила почти весело:

— Вот как? Что же, поздравляю…

— Поздравлять не с чем, — сумрачно возразил он. — У меня сложные отношения с женой…

— Ясно, — сказала она, но он понимал, ничего ей не ясно, опыта жизненного, душевной закалки у нее и в помине нет, да и откуда ему быть в эти годы.

Да, он женат, с женой сложные отношения, она тяжело больна и потому оставить ее невозможно, но он надеется, настанет такое время, может быть, даже скоро, и они будут вместе, ничто никогда не разлучит их. Ведь он любит впервые в жизни, в самый первый раз…

Летом отцу Клавы дали на заводе две путевки, и они с мамой поехали в санаторий. В тот же вечер, когда Клава осталась одна, Хмелевский пришел к ней. Клаве казалось, это ее муж вернулся домой с работы. Ах, если бы это было так на самом деле!

Она не пошла в институт, занялась хозяйством, испекла кулебяку с капустой, мамино коронное блюдо, мама научила ее, как надо добиваться абсолютной воздушности теста и сочности начинки. Зажарила мясо, приготовила салат, опять-таки по маминому рецепту: вареная картошка, морковь, лук, антоновское яблоко, грецкий орех, и все сверху щедро полито майонезом пополам с подсолнечным маслом. И еще приготовила крюшон, слила в один кувшин различные компоты, клубничный, малиновый, грушевый, прибавила красного вина, нарезала лимонной цедры, крюшон получился отменный.

Хмелевский объедался кулебякой, салатом, стакан за стаканом пил крюшон, не уставал похваливать:

— Какая же ты у меня умница! Что за мастерица!

— Правда? Тебе все нравится? — спрашивала Клава. Он отвечал, полузакрыв глаза, целуя кончики своих пальцев:

— Пища королей, еда императоров и волшебников.

Потом она убрала со стола, они стали смотреть телевизор, он на диване, она на скамеечке, у его ног, ей представлялось, они давным-давно женаты, за плечами долгая, дружная, счастливая жизнь… И тут она перехватила его взгляд, он смотрел на стенные часы. Разумеется, она поняла сразу: ему пора уходить. Так и вышло, он сказал:

— Клавуся, мне надо идти…

Потом добавил:

— Я приду завтра, нет, лучше послезавтра.

Он пришел послезавтра, она снова испекла кулебяку, с радостью смотрела, как он ест.

Он никогда ничего не приносил ей, всегда являлся с пустыми руками.

Но она не требовала от него ни цветов, ни конфет, ни, само собой, каких-либо подарков. Как-то он признался ей:

— У меня, поверь, каждая копейка на учете, жена больная, давно уже не работает, одни врачи сколько стоят, а лекарства, а уколы!

Однажды вечером, когда она вышла проводить Хмелевского, ей повстречался Костя. Он уже давно перестал заходить к ним, успев многое понять, и все-таки, увидев Клаву с незнакомым мужчиной, вдруг осознал, что встреча задела его, как говорится, за живое.

— Здравствуй, Костя, — сказала Клава с той раскованной непринужденностью, которая обычно присуща людям, чувствующим себя неоспоримо счастливыми. — Тысячу лет тебя не видела, как живешь?

— Нормально, — ответил Костя, глядя не на нее, а на Хмелевского.

— Заходи как-нибудь, — пригласила его Клава, щедрая в своем бездумном великодушии. — Слышишь?

— Слышу, — ответил Костя и пошел дальше.

— Кто это? — спросил Хмелевский.

— Друг детства.

— Он в тебя влюблен, твой друг детства, — сказал Хмелевский. — Даже очень влюблен.

— Ну и что с того? — беззаботно спросила Клава. — Пусть его…

И они заговорили о чем-то другом.

До возвращения родителей из санатория оставалось дней пять. Хмелевский сказал:

— Я так привык к тебе за эти недели…

— Я тоже, — призналась Клава.

— Что же нам делать? — спросил он. — Что бы такое придумать?

В конце концов придумал. Его приятель уезжал в длительную командировку на Сахалин, оставив ему ключи от своей квартиры. Квартира была однокомнатная, не ахти как обставленная, в достаточной мере запущенная и грязная, но обладала одним немаловажным преимуществом: находилась недалеко от института, в котором училась Клава.

Хмелевский предложил ей переселиться туда, к чему мотаться в институт, из института домой, из дома на эту квартиру.