Ирвин Шоу - Богач, бедняк

Святой Себастьян.

Она тихо вошла в спальню.

— Пойдем, поешь, — позвала она.

Том, не вставая с кровати, заявил:

— Как только мне исполнится двадцать, я вернусь и увезу тебя отсюда.

Она улыбнулась.

— Но у меня ведь есть муж, — сказала она, рассеянно теребя пальчиками обручальное кольцо. — Не тяни. Все уже на столе и может остыть.

Он пошел в ванную комнату, оделся и спустился на кухню.

На накрытом кухонном столе между двумя приборами стояли в вазочке цветы, темно-голубые флоксы. Клотильда занималась и садоводством, умела ухаживать за цветами и знала в этом толк. «Моя Клотильда, — говорила о ней тетя Эльза, — это просто сокровище. В этом году ее розы вдвое крупнее, чем в прошлом».

— У тебя должен быть свой собственный садик, — сказал Том, садясь на свое место. Все то, что он не мог дать ей в реальной жизни, он выдумывал, изобретал. Под своими голыми ступнями он чувствовал линолеум, такой холодный и гладкий. Он аккуратно причесал еще мокрые волосы, и его белокурые упругие кудри, темные от воды, тускло поблескивали. Клотильде нравилось, когда все вокруг было опрятным, ухоженным, чистым, когда все сияло и радовало глаз — кастрюли, сковороды, красное дерево, прихожие, ее ухажеры. По крайней мере, хоть это он мог для нее сделать.

Она поставила перед ним жирную, густую похлебку из рыбы с овощами.

— Я говорю, что тебе нужно завести свой собственный садик, — повторил он.

— Ешь свой суп, не разговаривай, — ответила Клотильда, усаживаясь напротив него.

За первым блюдом последовало второе — нежная нога ягненка, редкое угощение, с молодой картошкой, посыпанной укропом, пожаренной на одной сковороде с мясом. На столе стояла миска, полная молодых стручков бобов в масле, салат и блюдо с помидорами. На большой тарелке горкой лежало хрустящее, еще горячее печенье, а на другой — большой кусок масла, рядом с ней стоял запотевший кувшин холодного молока из погреба.

С серьезным видом Клотильда наблюдала за тем, как Том ест, и только довольно улыбалась, когда он протягивал ей тарелку за добавкой. Когда вся семья уезжала на отдых, она каждое утро садилась на автобус и ехала в соседний город за покупками, где тратила на них свои деньги. Здесь, в Элизиуме, этого делать было никак нельзя — владельцы лавок тут же донесли бы миссис Джордах о том, что ее горничная покупает деликатесы: первосортное мясо, отборные первые фрукты и овощи, чтобы потом у нее же на кухне в ее отсутствие устраивать свои пиры с Томасом.

На десерт Клотильда подала ванильное мороженое, которое готовила сегодня утром сама, и горячий жидкий шоколад. Она отлично знала, какой аппетит у ее любовника. Впервые она заявила о своей любви к нему двумя бутербродами с беконом и нарезанными помидорами. Но любовь разгоралась и требовала гораздо больших затрат.

— Клотильда, — спросил Том, — почему ты здесь работаешь?

— А где же мне работать? — с удивлением вопросом на вопрос ответила она. Она обычно говорила низким, монотонным голосом. В ее речи чувствовался слабый отголосок канадского французского.

— Да где угодно. В магазине. На фабрике. Но только не прислугой.

— Мне нравится работать в доме. Готовить еду, — сказала она. — Это ведь не так уж плохо. Твоя тетка неплохо ко мне относится. Ценит меня. Она была так добра ко мне, что взяла в свой дом. Я приехала сюда два года назад и не знала здесь ни души, а в кармане не было ни цента. Мне очень понравились ее малышки, они всегда такие опрятные, такие чистенькие. Ну что мне делать в магазине или на фабрике? Я не очень быстро соображаю, медленно складываю и вычитаю цифры и ужасно боюсь всяких машин. Нет, мне больше нравится работать в доме.

— Только не в этом доме, — сказал Том. Просто невыносимо видеть, как эти жирные тупицы помыкают ею. Клотильда была у них на побегушках.

— Всю эту неделю, — произнесла она, коснувшись его руки, — это наш дом.

— Но мы ведь не можем даже выйти погулять вместе, разве не так?

— Ну и что с того, — недоуменно пожала плечами Клотильда. — Что мы теряем?

— Нам приходиться таиться, будто мы воры, — закричал он, выходя из себя. Он уже сердился на нее.

— Ну что из этого? — снова пожала она плечами. — Существует множество приятных вещей, которые нужно скрывать. Таиться. Не всегда хорошо то, что происходит открыто, на глазах у всех. Может, я люблю секреты? — Ее лицо осветила одна из ее редких улыбок, мягкая, нежная.

— Сегодня… — упрямо твердил он, пытаясь зажечь в равнодушной душе искру мятежа и возмутить эту кротость, эту покорность, эту податливость. — После такого пира, как этот… — он обвел рукой выставленные на столе яства. — Нет, так не годится. Мы должны с тобой куда-нибудь пойти, что-то предпринять, а не сидеть сиднем дома.