Ирвин Шоу - Богач, бедняк

— Ну а ты что говоришь, когда слышишь эти разговоры?

— Ничего, молчу. — Билли бросил на него враждебный взгляд. — А что я должен говорить? Что мой отец живет в обшарпанной однокомнатной квартире, что его уволили с трех работ за последние два года? Или о том, как он замечательно водит машину, особенно после обеда? — Билли говорил спокойным, ровным тоном, с поразительной, не по годам, зрелостью.

— Ну, ты бы мог рассказать о своем отчиме.

— А что он? Его уже нет. Но даже до его смерти в школе его имя было известно не больше шести ученикам. Они что-то о нем слышали. Здесь считают, что люди, которые ставят пьесы в театре или делают кинофильмы, все с приветом.

— Ну а учителя? — спросил Рудольф, отчаянно надеясь, что хоть сейчас услышит от него что-то одобрительное.

— Я не имею с ними ничего общего, — сказал Билли, намазывая маслом тушеную картофелину. — Я делаю свои уроки, и все.

— Что с тобой, Билли? — Уже пора говорить с ним напрямую. Он слишком мало его знал, чтобы ходить вокруг да около.

— Это мать попросила вас приехать ко мне, не так ли? — бросил на него вызывающий, проницательный взгляд Билли.

— Ну, если хочешь знать, она.

— Мне жаль, если я ее расстроил, — сказал Билли. — Не нужно было посылать то письмо.

— Почему же? Ты правильно сделал, что послал. Что с тобой происходит, Билли?

— Не знаю. — Мальчик прекратил жевать, и Рудольф заметил, что он с трудом пытается сдержаться, не дать измениться спокойному тону своего голоса. — Меня раздражает все вокруг. Я чувствую, что если я останусь здесь, в этой школе, то умру.

— Ты, конечно, не умрешь, не выдумывай, — резко возразил Рудольф.

— Разумеется, нет. Но я чувствую, что это возможно.

Юношеский пылкий вздор, подумал Рудольф. В этом все дело. Но ведь и чувства — это вполне реальная вещь.

— Да, конечно, — согласился с ним Рудольф. — Продолжай, говори, не стесняйся.

— Это место не для меня, — продолжал Билли. — Я не хочу, чтобы меня учили, воспитывали и в конечном итоге превратили в такого человека, каким станут все эти ребята, когда вырастут. Я видел их отцов. Многие из них учились в этой школе двадцать пять лет назад. Они точно такие, как их дети, только старше, вот и все. Они дают советы президенту страны, указывают, как ему поступать, и даже понятия не имеют, что Колин Берк был великий человек, они даже не знают, что его уже нет в живых. Мне здесь не место, Руди. Моему отцу тоже здесь не место, как и Колину Берку. Если я останусь здесь, то через четыре года учителя сделают меня таким же, как они, а я этого не хочу. Не знаю, право… — Он уныло тряхнул головой, и прядь волос упала на высокий лоб, унаследованный им от отца. — Боюсь, вы думаете, что я несу чепуху. Может, вы думаете, что я соскучился по дому, или думаете, что я, как мальчишка, раздосадован тем, что меня не выбрали капитаном школьной команды, или что еще…

— Я вовсе так не думаю, Билли. Не знаю, прав ты или не прав, но в любом случае у тебя есть причины. — Соскучился по дому, мелькнуло у него в голове. Потом из всей фразы всплыло в сознании только одно слово — «дом». Чей дом он имел в виду — отца или Берка?

— Я должен в обязательном порядке посещать церковь, — продолжал Билли. — Семь раз в неделю притворяться, что я христианин. Но я не христианин. Моя мама — не христианка, отец — не христианин. Колин был атеистом. Почему же я должен отдуваться за всю семью, смиренно слушать все эти проповеди? «Будь всегда праведным, у тебя должны быть только чистые мысли, не помышляй о сексе. Наш Господь Иисус Христос умер, чтобы искупить грехи наши». Тебе понравилось бы по семь раз в неделю выслушивать весь этот вздор?

— Не очень, — признался Рудольф. Этот мальчик на самом деле здесь прав. Атеисты явно оказали свое влияние на религиозное воспитание своих детей.

— А деньги, — продолжал Билли, чуть понизив свой страстный голос, когда мимо проходила официантка. — Откуда берутся деньги на мое аристократическое дорогостоящее образование, когда Колин умер?

— Об этом тебе нечего беспокоиться, — сказал Рудольф. — Я пообещал твоей матери об этом позаботиться.

Билли злобно посмотрел на Рудольфа, словно тот только что признался ему, что вступил в заговор против него.

— Я не настолько вас люблю, дядя Рудольф, чтобы позволить себе взять у вас деньги, — вдруг откровенно признался он.

Его слова потрясли Рудольфа, но он сумел взять себя в руки и спокойно продолжал разговор. В конце концов, Билли всего четырнадцать лет, он еще совсем ребенок.