Ирвин Шоу - Богач, бедняк

Машина остановилась под окнами их квартиры, и из нее выпрыгнул Рудольф. В прекрасном голубом костюме. У него замечательная фигура. На нем отлично сидит любая одежда: стройный, широкоплечий, длинноногий. Мэри Джордах отпрянула от окна. Рудольф ничего никогда не говорил ей, но она знала, что он не любит, если она целый день торчит у окна, выглядывает на улицу.

Она с трудом встала. Вытерла глаза краешком шали, заковыляла к стулу возле стола, за которым они с ним обедали. Услыхав его торопливые, вприпрыжку, шаги по лестнице, она тут же загасила сигарету.

Дверь отворилась, и он вошел.

— Ну вот, полюбуйся! — Он развязал ленточку и развернул пергаментный свиток на столе. Он осторожно разгладил его руками. — Здесь, правда, написано по-латыни.

Мэри Джордах смогла прочитать его имя, написанное готическими странными буквами. От счастья у нее на глазах выступили слезы.

— Жаль, что мне неизвестно местонахождение твоего отца. Я бы показала ему этот диплом, пусть посмотрит, чего ты сумел добиться без его помощи.

— Ма, — мягко упрекнул ее сын. — Он же умер.

— Он хочет, чтобы люди поверили в его смерть, — ответила Мэри. — Но меня не проведешь. Я-то знаю его гораздо лучше, чем кто-нибудь. Он не утонул, он выплыл.

— Ма, — начал было снова Рудольф.

— Сейчас посмеивается над нами. Ведь его тело не нашли? Разве не так?

— Думай что хочешь, — сказал Рудольф. — А мне нужно собираться. Я остаюсь на ночь в городе. — Он пошел в свою комнату, бросил в чемодан бритвенный прибор, пижаму и чистую рубашку. — У тебя все есть, мама? Что у тебя на ужин?

— Не беспокойся, — ответила мать. — Открою банку консервов. Ты туда поедешь на машине с этим приятелем?

— Да, — сказал Рудольф. — Его зовут Брэд.

— Это тот самый, из Оклахомы? С Запада?

— Тот самый.

— Мне не нравится, как он водит машину. Слишком безрассудно. Вообще я никогда не доверяла этим западникам. Почему ты не едешь на поезде?

— Для чего тратить на поезд деньги?

— А какой прок в деньгах, если ты, не дай бог, разобьешься или же окажешься под перевернутым автомобилем, как в ловушке?

— Ма…

— Теперь у тебя будет куча денег. Такой парень, как ты! И вот с этим, — она нежно разглаживала руками твердый листок с латинскими буквами. — Что я буду делать одна, если с тобой что-нибудь случится? Это приходило тебе в голову?

— Со мной ничего не случится, не бойся. — Он щелкнул замками чемодана. Поскорее бы оставить ее одну у окна…

Он явно торопился, это сразу бросалось в глаза.

— Они меня выбросят на помойку, как дохлую собаку, — нудила мать.

— Ма, успокойся, ведь сегодня такой торжественный день. Нужно только радоваться.

— Я помещу твой диплом в рамочку, — сказала она. — Ладно, повеселись как следует. Ты вполне это заслужил. Где собираешься остановиться в Нью-Йорке? У тебя есть кому позвонить, если вдруг возникнет что-то непредвиденное?

— Ничего непредвиденного не возникнет, — пытался снова успокоить он мать.

— Но все-таки.

— Позвоню Гретхен.

— Ах, этой проститутке! — воскликнула Мэри. Они никогда не говорили о Гретхен, но она знала, что они время от времени видятся.

— Ах, мама, ради бога!

Она, конечно, зашла сейчас слишком далеко, и она это понимала. Но все равно, пусть знает ее отношение к дочери.

Наклонившись, Рудольф поцеловал ее, ласково попрощался, стараясь загладить вину за невольно вырвавшееся восклицание «ради бога!». Она прижала его к себе. От нее пахло туалетной водой, которую он купил ей на день рождения. Ей очень не хотелось, чтобы от нее разило запахами заплесневелой старухи.

— Ты так ничего мне и не сказал о своих планах, — напомнила она ему. — Теперь твоя жизнь на самом деле только начинается. Думала, что ты уделишь мне несколько минут, мы с тобой посидим, поговорим, и ты расскажешь, что мне в будущем от тебя ждать. Хочешь, налью тебе чашку чая?

— Завтра, мама, завтра. Я обо всем расскажу тебе завтра. Не волнуйся. — Он еще раз поцеловал ее, и мать выпустила его из своих объятий. Через секунду Рудольф уже быстро спускался с лестницы, такой легконогий. Она встала, доковыляла до окна, села снова в свое кресло-качалку, и снова та же картина — старуха у окна. Пусть смотрит.

Машина отъехала. Рудольф ни разу не обернулся.

Да, все они уезжают. Все. Даже самые лучшие из них.

«Шеви», натужно гудя мотором, взобрался вверх по холму. Знакомые каменные ворота. Высокие тополя, выстроившиеся по обочинам дороги, ведущей к дому, отбрасывали свои погребальные, черные тени, несмотря на яркий солнечный свет. Особняк за пограничной полосой неухоженных цветов неслышно поддавался тлену.