Дмитрий Сазанский - Предел тщетности

— Давайте, господа, возблагодарим Петра Николевича за благодать присутствовать на этом ужине, — Плотная Лиза покачивалась Ванькой-встанькой, слезы умиления текли по ее лицу.

Судя по «возблагодарим за благодать», степень опьянения Чертопраховой преодолела третью фазу, когда окружающий волшебный мир находит свое олицетворение в конкретном милом лице, которое хочется непременно облобызать. Рядом с Елизаветой печальным Пьеро украдкой вздыхал братец Виктор, напудренный сверх меры, чтобы скрыть бланш, поставленный Шариком. Счастливый тандем в сборе. По другую руку от Чертопраховой сидела женщина, ее лицо выражало недоумение, казалось, она не понимала, зачем ее сюда позвали, почему согласилась придти и теперь обдумывала, как бы исчезнуть незаметно, чтобы никого не обидеть невзначай. Я с трудом узнал Мишкину дочь, немудрено, виделись мы один раз — на поминках. Она еще хотела со мной переговорить о чем-то.

— Петр Николаевич, господа, — продолжала Чертопрахова чересчур напыщенно, — оказался столь любезен и, не побоюсь этого слова, прозорлив, согласившись издать наш новый роман «Кладбище самородков», даже не читая, настолько он уверен в творческом потенциале авторов, вашей покорной слуги и ее брата.

При этих словах Виктор встал и степенно поклонился, подчеркивая торжественность момента. Я внимательно следил за реакцией Петруччо, мне казалось, что велеречивые фразы Елизаветы должны были оскорбить его вкус, но он даже не поморщился украдкой, а наоборот, слушал их со снисходительной улыбкой, принимая как должное. По гусарски отставив локоть, Чертопрахова опрокинула рюмку внутрь, сидевшие за столом последовали ее примеру и принялись закусывать. Молчание длилось недолго.

— Вторым тостом, господа, — Плотная Лиза не желала выходить из роли тамады, — я хочу искренне поблагодарить камрада Никитина, извините, не знаю имени-отчества, за его деятельное участие в привлечении потусторонних сил во славу искусства.

Посмеиваясь, что еще ждать от пьяной женщины, несет черте что, собравшиеся подняли рюмки, но тут часы начали отбивать двенадцать. Петька побледнел, хотел мне что-то сказать, но не сумел, рванул воротник рубашки и завалился набок.

Утро подрагивает ноздрями, принюхиваясь к новому дню. Мне совершенно не хотелось вставать, стоило пошевелиться, как голова наливалась чугуном, будто к ней прицепили пудовую гирю. Вчера, точнее уже сегодня, случилась безалаберная ночь, в которой присутствовало все — паника, суматоха, гонки по ночной Москве, томительное ожидание, выдох облегчения в конце, еще не полной грудью, чтоб не сглазить, а поспешный, осторожный, короткий выдох надежды. Петька не умер, и в этом целиком заслуга его шофера — прибежав на крики женщин, Костя подхватил бесчувственное тело на руки, уложив на кушетку, проверил пульс, расстегнул пуговицы на рубашке до самого пупа, после чего сразу вызвал скорую, как я понял, платную. Врачи приехали быстро, действовали слаженно, без суеты, присутствующие едва успели прочухаться, как каталку с Петруччо уже спускали на грузовом лифте вниз. Мы поспешили следом, на площадке меня тронула за локоть Мишкина дочь, попросив притормозить.

— Завтра вечером у меня поезд, уезжаю домой. Если не возражаете, я могла бы заскочить к вам перед отъездом.

— Адрес знаете?

— Да, — крикнула она в закрывающиеся дверцы лифта.

По остывшему городу мчались с помпой. Впереди машина скорой, мигая проблесковыми огнями, впритирку сзади, стараясь не отстать, летели три колесницы — Мерседес с Костей и Василикой, джип со Славкой и Танькой, в замыкающей машине сидели мы с Натальей. Квартиру бросили на Чертопраховых, ибо Плотная Лиза находилась уже не в транспортабельном состоянии. Поразительно, нас не остановили гаишники, видимо посчитав, что везут важного хрена, а сзади машины сопровождения, но охрана больницы на такие фортель не купилась, пропустив за ворота только скорую с Петькой. Пока припарковались, пока брели в ночи к нужному корпусу, Петруччо уже увезли куда-то и мы битый час пытались выяснить, куда именно. Нас попросили обождать, мы расселись вразнобой, устало наблюдая за ночной бурлящей жизнью больницы, жизнью с привкусом беды, одно несчастье сменяя другое прибывало с разными промежутками в приемный покой. Я сидел на банкетке, привалившись к углу стены, закрыв глаза, Наталья держала меня за руку, сжимая ладонь с поразительной силой, словно боялась, что я исчезну. Мне захотелось развеять ее опасения — нет, я никуда не денусь, я буду с тобой, пока дышу — обнял жену и мы просидели, прижавшись друг к другу, молчком, непонятно сколько времени. Наконец нас позвали, вышел врач, женщины выдвинулись вперед, мы застыли чуть поодаль. Мужчина лет сорока в сизо-голубом медицинском костюме что-то бубнил им вполголоса, я ничего толком не разобрал из сказанного, слух выхватил только одно знакомое слово — инфаркт. Домой вернулись в четыре утра.