Николь Келби - Розовый костюм

Слова Патрика были очередным примером его странноватой логики, но Кейт казалось, что она его почти понимает. Машина выглядела поистине безупречно. На полу лежали толстые резиновые коврики. Переднее сиденье было кожаным, кремового цвета, но пластиковый чехол с него Патрик еще не снял, и Кейт была ему весьма за это благодарна, потому что, стоило ей снять пальто, и с платья снова так и посыпался розовый пух.

– Может, опустить верх? А чтобы было теплее, можно включить отопление, – предложил Патрик.

Почему бы и нет? Ночное небо было усыпано звездами, как веснушками. Пока Патрик опускал крышу, Кейт сняла шляпу и перчатки. И быстренько провела расческой по волосам. Зубья расчески тут же оказались забиты розовым пухом, но она попыталась убедить себя, что из-за этого не стоит особенно волноваться. Она, Кейт, и так собирается опозорить свою семью, причем таким образом, что у Мэгги это вызовет очередной припадок ярости, но, если честно, в данный момент переживания Мэгги ей были безразличны. Мэгги, безусловно, права: на все существуют твердые правила. И одно из них – после Дня Труда [44]не полагается ездить в машине с опущенным верхом. Это считается столь же неприличным, как носить белое. Ну и пусть! Патрик такой милый, он так хорош собой и так рад, что она с ним рядом, хотя ее одежда, волосы и вообще все на ней покрыто дурацким розовым пухом.

– Люди, конечно, тут же начнут болтать, – усмехнулся Патрик.

– Уж это точно.

Кейт пожала плечами и дружески стиснула ему руку, желая его поддержать. Ее, правда, немного удивило, когда он, тоже ласково стиснув ее руку, так и продолжал сжимать ее все то время, пока они выруливали из гаража и со стоянки на Бродвей. На тротуарах было полно народу. Люди собирались ужинать или направлялись в кино, в боулинг или в паб. Многие оборачивались и смотрели, как мимо них проезжает великолепная «Роуз». А некоторые и вовсе застывали на месте с открытым ртом. Или даже показывали пальцем на Кейт и Патрика. Бедный Маленький Майк! – подумала Кейт, но была совершенно уверена, что в жизни есть куда более неприятные вещи, чем любимая тетя, которая не всегда подчиняется общепринятым правилам – а одно из этих правил как раз гласило, что все тети маленьких мальчиков обязаны таким правилам подчиняться.

В небе ярко светила луна, словно сделанная из нержавеющей стали и оттого похожая на какой-то утилитарный предмет кухонного обихода. В воздухе еще чувствовался чуть ржавый запах бабьего лета. Патрик продолжал держать Кейт за руку все то время, пока они ехали по Бродвею. Волынки, Элвис, оперные арии – вся эта музыка улицы составляла как бы саундтрек спектакля, в котором они оба сейчас участвовали. Кейт нервничала, а потому болтала без умолку, продолжая упорно обирать розовые пушинки, прилипшие к чулкам и юбке.

– Букле – это настоящая поэзия овец. Вот что это такое…

– Поэзия? Ну, тогда Йитс. Он, по крайней мере, не так громко блеет.

Патрик тоже явно нервничал. Он не давал Кейт закончить ни одной фразы.

– Но эта шерсть…

– Шерсть – это просто волосы, не так ли? Волосы овцы. Странно, когда думаешь о шерсти именно так. Может, потому никто никогда шерсть волосами и не называет? «Какое на вас чудесное изделие из овечьего волоса, миссис Миллер!»

И оба рассмеялись, хотя Кейт смеялась скорее из вежливости. В конце концов это букле прислала сама Шанель! В нем была поэзия великой Шанель.

– Знаешь, она приглашает своих поставщиков твида на все показы и усаживает их во втором ряду. Рядом со звездами кино и теми бездельниками, которые только и делают, что перелетают с одного модного курорта на другой.

– Это тебе твои Хозяйки рассказывали?

– Ну да, они это наблюдают каждый сезон. А после показа Шанель устраивает специальный прием для своих «fournisseurs» – это ее поставщики тканей и фурнитуры; те, кто ткут для нее твид, изготовляют для нее галун, тесьму, пуговицы и тому подобное. Всех прочих она попросту игнорирует. А однажды она даже столкнула с лестницы какого-то особенно назойливого фотографа, и тот кубарем скатился на два пролета вниз. И все потому, что он мешал ей спокойно беседовать с «fournisseurs», которые дружно или по очереди рассказывали ей, какая она удивительная и замечательная. А она каждый раз в ответ рассказывает им одну и ту же историю о Черчилле – она его «Кёркелль» называет. Она ее рассказывает из года в год.

– «Кёркелль»?

– Да, именно так. И когда она говорит, то словно забывается, тонет в непрерывном и плавном потоке слов и воспоминаний, и единственное, по чему можно догадаться, что она больше к тебе не обращается, это когда она внезапно переводит взгляд на того, кто стоит у тебя за спиной, и ты понимаешь, что попросту перестал для нее существовать, взял да исчез. А она тем временем уже снова начинает пересказывать все ту же историю о Кёркелле …