Таня Валько - Арабская принцесса

– Ох! Это чудесно! Будет брать меня в казармы? – издевается Ламия.

– Еще одно слово, и я дам тебе в морду! – шипит Абла, но так громко, что слышно в каждом углу.

Прислуга отворачивается, делая вид, что ничего не видит и не слышит.

– De fakto я буду осуществлять над тобой опеку, поэтому будь смирной.

– А что с двоюродным братом Абдаллой?

– Был отправлен на важную и идеально подходящую ему должность в Джидде.

– Ох! Это значит, что он убрался из столицы. Кому-то помешал?

– Он директор центра по ресоциализации бывших террористов, – с гордостью информирует она. – Неимоверно важная и ответственная работа. Туда тебя нужно запереть, но еще не открыли отделение для женщин: те до сих пор этим не занимались. С одним небольшим исключением, – язвит она, меча искры большими черными глазами.

Ламия молчит, так как ей нечего сказать в свою защиту.

– Что ж, теперь я уже могу увидеться с дедушкой? – спрашивает она, желая закончить исключительно неприятный разговор.

– Моя просьба в следующем, – тетка хватает ее за руку, выламывая ей при этом пальцы. – Постарайся не свести его в гроб.

– Тут же возложите на меня вину за то, что умрет человек, находящийся при смерти? Да? Для этого меня освободили из заточения? Чтобы еще одну вину на меня свалить?

– Твоя наглость превышает человеческие возможности, – Абла с недоверием крутит головой и горько улыбается. – Буду ждать тебя и отвезу домой на Вади Ханифа.

– А что с моим дворцом на Аль-Тахасусси? – Ламия в шоке.

– Его передали военным, там сейчас находится столовая.

– Ага! Это такой небольшой подарочек для твоего мужа в знак согласия быть моим махрамом, да?

Престарелая женщина замахивается, но молодая оказывается быстрее и почти бегом направляется в королевские покои, которые находятся на втором этаже. «Если эта бабища, этот солдат в юбке будет моим опекуном, я долго не проживу. Она мне этого не позволит. Я как можно быстрее должна отсюда выбраться, – решает она. – Но как выехать? И за что? У меня ведь нет за душой ни гроша!» Ламию охватывают черные мысли, но через минуту у нее уже готов план. Она входит в спальню дедушки с улыбкой на губах.

– Внученька любимая! Ты уже здесь!

Старец пробует подняться на подушках, но у него не хватает сил, и он падает в бессилии.

– Перед моим отъездом в клинику в Америке я хотел уладить еще одно дело.

Он говорит слабым срывающимся голосом, поминутно прикладывая к синим губам кислородный аппарат.

– Моя маленькая девочка не может быть так сурово наказана. Ты обдумала все, дорогое дитя? – спрашивает он, грустно глядя ей в глаза.

– Да, дедушка, – сладко щебечет женщина, у которой в сердце нет ни капли сочувствия к умирающему. – Я хочу вернуться в мир и сделаю все, что в моих силах, чтобы не обмануть твои надежды и чтобы тебе не было стыдно.

– Стыдись немного за себя, любимая.

Дедушка по-прежнему здраво мыслит.

– Теперь тебя никто ни к чему не будет принуждать. Хочешь выйти замуж – выходи, нет – так нет, – сообщает он о своем решении. – Лучше бы все же тебе выехать за границу…

– Правда?! – Ламия просто скачет от счастья. – Я могу?!

– Это было бы очень желательно. Потому что если меня не станет… – он понижает голос, – то кто знает, что будет. Там твой паспорт.

Он показывает трясущейся рукой на ночной столик.

– И документы какой-то польки. Не знаю, что она с тобой делала в Мадаин-Салех, но у нее наверняка сейчас проблемы без документов, поэтому как можно быстрее ей их передай.

– Спасибо.

Девушка осторожно берет ладонь старца в свою и чувствует уходящую из нее жизнь.

– Только мне не на что выехать и не на что жить, – клянчит она, стараясь понравиться.

– Счет в нашей стране ты не откроешь, но пенсию будешь получать, только наличными, на руки. Как ты это устроишь, это твое дело, – больной старик тяжело вздыхает, и видно, что визит его уже измучил.

– Я справлюсь, – Ламия наклоняется над дедушкой и осторожно целует его в холодный лоб, покрытый капельками пота. Она поворачивается и, довольная разговором, быстрым шагом направляется к двери.

– Только не думай, что снова сможешь делать, что тебе нравится, – слышит она шепот и видит фигуру бабки, выныривающую из тени. – Никаких публичных выступлений и никакого представительства семьи. Ты уже к ней не относишься.

Она понижает голос и искренне признается:

– Чего не сделаешь для умирающего.

Она смотрит с состраданием на своего старого мужа, а Ламия, видя ее холодные глаза, думает, что ее больше беспокоит: Ламия или дедушка.