Григорий Канович - Местечковый романс

Роха перевела дух и снова пустилась в атаку на неприятеля:

— Известно ли тебе, Шмулик, куда метил прозорливый Нисенбойм, когда отправлял своего старшего сына Венчика в Тарбут, который тот много лет назад закончил с похвальной грамотой. Куда? В соседний Каунас? В Париж? В Америку?

— К туркам, — спокойно ответил не очень чувствительный к уколам Шмулик.

— Не к туркам, а в наш священный град Иерусалим, на Землю обетованную! А там без древнееврейского ни шагу.

— А известно ли вам, что там евреев на улицах режут?

— Это всё враки! Ведь может же случиться чудо — Господь Бог когда-нибудь прогонит оттуда турок вместе с арабами и соберёт нас всех на Земле обетованной. Всех, не считая, конечно, тебя. Ты же, Шмуле, не еврей, а цицилист [33] Искажённое «социалист». .

— Вы хоть понимаете, что говорите? Двое наших собратьев друг с другом ужиться не могут. А вы — о тысячах, помноженных на тысячу. Чтобы евреи жили нормально, их необходимо обязательно кем-нибудь разбавить — хоть литовцами, хоть поляками, хоть китайцами или неграми. А вы: «Господь соберёт всех вместе…» Большего балагана я себе и представить не могу. И вообще, все эти упования на Бога, на богача Нисенбойма и ваши радужные, но несбыточные планы по поводу Иерусалима не имеют никакого отношения к начальной школе, в которой должен учиться ваш внук и мой племянник!

Роха смешалась и в растерянности перевела взгляд на Шлеймке и Хенку:

— В какую школу ходить Гиршеле, должны решать его родители, а не мы с тобой. Но они словно оглохли и онемели. Слушают нашу перепалку — и ни слова. Видно, давно всё решили.

— Не сердитесь на нас, — сказала моя мама. — Мы тоже долго ломали над этим голову.

— И что же наломали? — со злостью бросила бабушка Роха, которая по тону невестки поняла, каким будет ответ.

— Пусть Гиршке всё-таки идёт в идишскую школу, к Бальсеру. Он замечательный учитель и человек, — ответил за жену Шлеймке. — Кто знает, когда ещё милостивый Господь соберёт нас на Святой земле… Пока мы живём в Литве, другой язык кроме идиша нам, наверное, не понадобится.

— Воля ваша, — не скрывая разочарования, выдохнула Роха. — Я не о себе пекусь. Нас с Довидом, — она грозно ткнула указательным пальцем в мужа, — Господь скоро призовёт в другое место, сами знаете, в какое, а вам ещё жить и жить. И разве каждому из вас всё равно, где?

— Не переживайте, Роха, — поспешил успокоить бабушку Шмулик. — Главное для еврея — научиться не языку, не идишу, не ивриту, не африканскому, а счету, — он засмеялся.

Я отсиживался в уголке, почти совсем не прислушиваясь к бурлящему спору, как будто речь шла не обо мне, а о другом мальчике. Я глядел на потолок и следил, как огромный паук медленно и неуклонно опутывает тонкими нитями свою жертву — мёртвую муху, и, хоть радовался победе родителей, жалость к бабушке Рохе всё равно тихо скреблась в моём сердце.

До начала учёбы оставалось ещё три недели, но мама загодя купила мне все необходимые для школы принадлежности — букварь с множеством разнообразных, вдохновляющих учиться только на «отлично» рисунков, удобный, весьма вместительный ранец, карандаши, ручку с пером, чернильницу, тетради в клетку и в линейку, пенал, резинки и даже синий галстучек, приличествующий предстоящему торжеству.

В канун самого торжества — первого дня учёбы — мама выгладила все мои рубашки и штанишки, сама постригла меня, утром причесала на прямой пробор мои непокорные волосы, обрызгала их отцовским одеколоном и в долгожданный час повела в школу с какой-то чрезмерной торжественностью, как будто напоказ всему нашему местечку.

Идишская начальная школа располагалась не в центре Йонавы, а на отшибе, в невзрачном одноэтажном здании, мутные окна которого выходили на безлюдный песчаный пустырь. По его краям тянулись густые заросли чертополоха, по которым круглые сутки шныряли бездомные мыши. Скаредное осеннее солнце с трудом прорывалось сквозь плотные заплаты туч и слабеющими лучами окрашивало в золотистый цвет жестяную крышу и облупившиеся кирпичные стены.

Каждую пятницу, оглашая окрестности бодрым топотом казённых сапог или бойкой народной песней о горестях разлуки с любимой девушкой, мимо школы строем в приречную баню проходили солдаты местного военного гарнизона.

Невдалеке от унылого и бесцветного здания школы по-сиротски прижимались друг к другу какие-то загадочные постройки — не то временные продовольственные склады, не то крестьянские сараи. За ними простиралась выгоревшая на летнем солнце лужайка, по которой целыми днями напролёт бродили козы. Иногда они забредали на школьную территорию и жалостливым меканьем отвлекали внимание учеников.