Джонатан Франзен - Свобода

– У меня есть куча крутых идей для песен, а Ричард их почему-то все отвергает.

– Песня про экономичное топливо. Песня про общественный транспорт. Песня про национальную систему здравоохранения. Песня про налог на детей.

– Эти темы – белое пятно на карте рок-музыки, – заявил Уолтер.

– Два ребенка хорошо, а четыре – плохо.

– Два ребенка хорошо, а без них – еще лучше.

– Уже вижу, как толпы выходят на улицы.

– Тебе просто надо приобрести мировую известность, – сказал Уолтер. – Тогда тебя послушают.

– Запишу, чтобы не забыть. – Ричард повернулся к Патти: – Ты как?

– М-м! – ответила она, сплевывая в кофейную кружку. – Я, кажется, поняла, что ты имел в виду, говоря про “блевануть”.

– Попробуй не загваздать диван.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Уолтер.

Комната плыла и пульсировала.

– И тебе это нравится? – спросила Патти у Ричарда.

– Нравится.

– Как ты себя чувствуешь? – повторил Уолтер.

– Нормально. Главное – не шевелиться.

На самом деле ее сильно тошнило. Делать было нечего – приходилось сидеть на диване и слушать беззлобную перебранку Уолтера с Ричардом о политике и музыке. Уолтер с энтузиазмом продемонстрировал ей пластинку “Травм” и уговорил Ричарда проиграть сначала одну сторону, а потом и вторую. Первой шла песня “Ненавижу солнце”, которую она слышала осенью в клубе и которая сейчас казалась точным звуковым эквивалентом никотинового передоза. Хотя громкость была минимальная (стоит ли говорить, что Уолтер патологически стремился не беспокоить соседей), музыка вызывала у Патти жуткое, тошнотворное чувство. Слушая ужасающий баритон Ричарда, она чувствовала на себе его взгляд и понимала, что совершенно правильно истолковывала то, как он смотрел на нее в предыдущие встречи.

Около одиннадцати часов Уолтер начал неудержимо зевать.

– Прости, – сказал он. – Я отведу тебя домой.

– Я сама дойду. Если что, буду отмахиваться костылями.

– Нет, – сказал он. – Мы поедем на машине Ричарда.

– Нет, тебе пора спать, бедный ты, бедный. Может, Ричард меня отвезет? Согласишься на это ради меня?

Уолтер закрыл глаза и печально вздохнул, словно переступая через себя.

– Конечно, – сказал Ричард. – Я тебя отвезу.

– Сначала пусть посмотрит твою комнату, – пробормотал Уолтер, не открывая глаз.

– Добро пожаловать. Порядок говорит сам за себя.

– Мне понадобится экскурсовод, – со значением посмотрела на него Патти.

Стены и потолок комнаты были выкрашены в черный цвет, и панковская разруха, которую Уолтер свел на нет в гостиной, здесь цвела пышным цветом. Повсюду валялись пластинки и конверты от них, а также пустые заплеванные банки; пейзаж дополняли несколько гитар, переполненные книгами полки и кровать со смятыми черными простынями – было интересно и почему-то не противно думать о том, что на этих простынях происходило яростное стирание Элизы.

– Жизнерадостный цвет! – прокомментировала Патти.

Уолтер снова зевнул.

– Я это, разумеется, перекрашу.

– Если Патти не предпочитает черный, – заметил Ричард, стоя в дверях.

– Никогда об этом не думала, – ответила она. – Черный – это интересно.

– По-моему, очень успокаивающий цвет, – сказал Ричард.

– Так ты уезжаешь в Нью-Йорк.

– Да.

– Круто. Когда?

– Через две недели.

– О, я тоже в это время еду туда же. У родителей двадцать пятая годовщина свадьбы. Планируется какое-то омерзительное Празднество.

– Ты из Нью-Йорка?

– Уэстчестер.

– Я тоже. Хотя, видимо, из другой его части.

– Мы жили в пригороде.

– Определенно это не Йонкерс.

– Я кучу раз проезжала там на автобусе.

– Именно.

– И ты едешь в Нью-Йорк на машине? – спросила Патти.

– А что? Тебя надо подвезти?

– Возможно. Это предложение?

Он потряс головой:

– Мне надо об этом подумать.

Глаза бедняги Уолтера закрывались, и он в буквальном смысле слова не видел этого разговора. У Патти перехватывало дыхание от чувства вины и смущения, и она торопливо заковыляла ко входной двери, откуда и поблагодарила его за приятный вечер.

– Прости, что я так устал, – сказал он. – Тебя точно не отвезти?

– Я ее отвезу, – сказал Ричард. – Иди ложись.

Уолтер выглядел очень несчастным, но, возможно, он просто очень устал. Снаружи был прекрасный воздух, и Патти и Ричард в молчании дошли до его старой “импалы”.

Ричард, казалось, старался не прикасаться с ней, пока она усаживалась. Патти протянула ему свои костыли.