Джонатан Франзен - Свобода

Пол был усыпан мышиным пометом и дохлыми жуками; помимо покраски, требовалось починить крышу и заменить рамы. В первый день по приезде Уолтер прибрался в комнатах и целых десять часов дергал сорняки, после чего отправился в лес, залитый прекрасным вечерним солнцем, на поиски красоты в природе. Пленки у него было всего на двадцать четыре минуты; потратив три с половиной на бурундуков, Уолтер понял, что ему нужно нечто поинтереснее. На маленьком озере почти не жили птицы, но когда он выплыл в безмятежные воды на старом дедушкином каноэ, то спугнул нечто вроде цапли – это оказалась выпь, которая гнездилась в камышах. Выпи его вдохновили – они были такие скрытные, что он все лето выслеживал их, не потратив ни метра пленки.

Уолтер вставал в пять утра и очень медленно, стараясь не шуметь, греб к камышам, держа камеру на коленях. Выпи предпочитали прятаться в зарослях, надежно замаскированные своим коричнево-желтым оперением в вертикальных полосках. Они пронзали добычу крепкими клювами, а когда чувствовали опасность, то замирали, вытянув шею и устремив клюв в небо, – точь-в-точь сухой камыш. Когда Уолтер приближался в надежде наконец увидеть в объектив выпь, а не пустоту, они ловко ускользали из поля зрения, но иногда срывались в полет, и тогда Уолтер, откинувшись на спину, вел камерой вслед за ними. Хотя выпи напоминали бездушные автоматы, они казались ему весьма симпатичными созданиями, в том числе из-за контраста: на воде птицы были такими тусклыми, а в полете расправляли яркие черно-серые крылья. На суше, вблизи гнезда, выпи держались пугливо и скрытно, зато в небе делались величественными.

Проведя семнадцать лет в тесных комнатушках с семьей, Уолтер соскучился по одиночеству – и лишь теперь понял, сколь настоятельна эта потребность. Не слышать ничего, кроме ветра, пения птиц, жужжания насекомых, плеска рыбы, треска ветвей и шелеста березовых листьев, трущихся друг о друга. Соскребая краску со стен домика, он то и дело останавливался и наслаждался звуками леса. Чтобы добраться до магазина в Фен-Сити на велосипеде, уходило полтора часа. Уолтер готовил себе чечевичное рагу и фасолевый суп по материнским рецептам, а вечерами играл в пинбол на старом, но еще вполне пригодном пружинном автомате, который стоял в доме, сколько он его помнил. До полуночи он читал в постели, а потом лежал без сна, впитывая тишину.

Однажды вечером, в пятницу (на десятый день), когда Уолтер возвращался на каноэ после очередной неудачи с выпями, он услышал шум моторов, громкую музыку и рев мотоциклов на подъездной дорожке. Он вытащил каноэ на берег и увидел Митча, красавицу Бренду и еще три парочки – все это были бездельники-приятели старшего брата и их подружки в расклешенных брюках, которые вытаскивали пиво и переносные холодильники на лужайку за домом. Мотор пикапа, гулко кашляя, работал на холостом ходу, и к нему была подключена аудиосистема, гремевшая “Аэросмитом”. У одного из приятелей Митча был ротвейлер на поводке, сделанном из цепи.

– Привет, отшельник, – сказал Митч. – Не возражаешь насчет компании?

– Возражаю, – ответил Уолтер, невольно вспыхивая от стыда – каким отсталым он, должно быть, казался этим ребятам. – Очень возражаю. Я здесь один, и вам сюда нельзя.

– А вот и можно, – сказал Митч. – Это тебе тут нечего делать. Можешь переночевать, если хочешь, но теперь тут живу я. Ты на моей территории.

– Нет, не на твоей.

– Я снял дом. Ты хотел, чтобы я платил за жилье, вот я и решил снять этот сарай.

– А как насчет работы?

– Я оттуда свалил.

Уолтер, чуть не плача, вошел в дом и спрятал камеру в корзину с бельем, а потом покатил на велосипеде в сумерках, внезапно лишившихся своего очарования и наполненных лишь москитами и неприязнью. Он позвонил домой из магазина в Фен-Сити. Да, подтвердила мать, они с отцом и Митчем поссорились и решили, что наилучший вариант – не продавать дом, а отдать его старшему сыну. Пусть сделает ремонт и научится быть ответственным.

– Мама, он устраивает там вечеринку! Он его сожжет дотла.

– Честно говоря, мне будет спокойнее, если ты вернешься, а Митч начнет жить самостоятельно, – сказала Дороти. – Ты был прав, детка. Теперь можешь ехать домой. Мы по тебе скучаем. И потом, ты еще недостаточно взрослый, чтобы жить все лето одному.

– Но я прекрасно проводил время. И так много сделал…

– Прости, Уолтер, но таково наше решение.

Возвращаясь на озеро в темноте, он услышал шум за полмили от дома. Громовое соло на гитаре, пьяные вопли, лай собаки, грохот петард, рев мотоцикла и визги. Митч и его приятели разбили палатки и развели большой костер – они курили травку и пытались жарить гамбургеры. Никто даже не взглянул на Уолтера, когда он вошел в дом. Он заперся в спальне, лег и с мукой стал прислушиваться к шуму. Почему они не могут вести себя тихо? Зачем акустически насиловать мир, некоторые обитатели которого так ценят тишину? Грохот продолжался без конца, гостям он, видимо, ничуть не мешал, но у Уолтера началась настоящая лихорадка. Всю ночь его терзало чувство отчужденности, смешанное с жалостью к себе. И эта отчужденность ранила его и вселяла ненависть к ревущему vox populi, а заодно, как ни странно, – отвращение к внешнем миру. Он пришел сюда, на лоно природы, с открытым сердцем, и природа в своей слабости, столь похожей на слабость Дороти, его предала. Она так быстро покорилась каким-то шумливым идиотам. Взрослый Уолтер любил природу, но абстрактно, не больше, чем хорошие книги или иностранное кино, и во всяком случае меньше, чем Патти и своих детей. За двадцать лет он сделался настоящим горожанином. Даже когда он предоставил “3М” заниматься консервацией земель, его первоначальным стремлением было защитить природу от грубых мужланов наподобие Митча. Любовь, которую Уолтер питал к живым созданиям, основывалась на том, что он уважал их стремление жить как можно дальше от шумных Homo sapiens .