Джонатан Франзен - Свобода

– Честное слово, я сейчас повешу трубку и целый год не стану тебе звонить.

– Задумайся, на что ты не обращаешь внимания…

– Мама!

– Короче, вот что меня интересовало. Теперь вопрос задан, и повторяться я не стану.

Хотя Патти вряд ли могла похвалиться счастливой жизнью, она упорно продолжала навязывать Джоуи собственные правила. Возможно, она пыталась защитить сына, но, с его точки зрения, это был сплошной поток негатива. Особенно мать “беспокоило” то, что у Конни нет друзей, не считая Джоуи. Мать вспомнила свою безумную приятельницу студенческих лет, Элизу, у которой тоже не было друзей, и намекнула, что это – тревожный знак. Джоуи ответил, что у Конни есть друзья, а когда мать попросила назвать их имена, он демонстративно отказался обсуждать то, о чем она не имеет понятия. У Конни действительно были старые школьные подруги, две или три, но она заговаривала о них лишь затем, чтобы покритиковать за мелочные интересы или нелестно отозваться об их уме – сравнительно с интеллектом Джоуи. Он так и не запомнил, как зовут этих подруг. Таким образом, мать получила некоторое преимущество. Ей как никому другому следовало бы помнить, что не стоит растравлять рану, но либо ее намеки били без промаха в цель, либо Джоуи стал чересчур восприимчив. Достаточно было лишь упомянуть о предстоящем приезде Кэти Шмидт, давней подруги матери по баскетбольной команде, чтобы Джоуи услышал в этом несомненную шпильку в адрес Конни. Если он пытался уличить Патти, мать немедленно пускалась в психологические рассуждения и просила сына задуматься, отчего он столь чувствителен в этом вопросе. Заставить ее замолчать можно было лишь одним способом – спросить, скольких друзей она сама завела после колледжа (ответ: ни одного). Но Джоуи недоставало на это сил. В результате мать нечестным образом обретала финальное преимущество в любой ссоре – Джоуи жалел ее.

Конни не питала к его матери подобной неприязни. У нее была масса поводов жаловаться, но она всегда молчала, и от этого нечестное поведение Патти становилось еще очевиднее. В детстве Конни добровольно, безо всяких понуканий со стороны Кэрол, дарила Патти самодельные открытки на день рождения. И каждый год та восторгалась ими – до тех пор пока Джоуи с Конни не стали любовниками. Конни продолжала посылать их и после того, как они с Джоуи сошлись; будучи в Сент-Поле, он видел, как Патти открывает конверт, с каменным выражением лица читает поздравление и откладывает открытку, словно мусор. В последнее время Конни в добавление к открытке начала посылать Патти маленькие подарки – серьги или шоколад – и получала в ответ столь чопорные и неестественные изъявления благодарности, как будто они были почерпнуты из какого-нибудь официального отчета. Конни делала все, что могла, чтобы снова понравиться Патти, но добиться этого можно было лишь одним способом – перестать встречаться с Джоуи. Она была чистосердечна, а Патти буквально вытирала об нее ноги. Джоуи женился на Конни в том числе и потому, что был уязвлен этой несправедливостью.

Некоторым образом именно несправедливость заставила его стать республиканцем. Патти крайне высокомерно относилась к Кэрол и Блейку и ставила в вину Конни даже то, что она с ними живет. Патти не сомневалась, что все благоразумные люди, включая Джоуи, имеют сходное суждение о людях, находящихся на более низкой социальной ступени. В республиканцах Джоуи нравилось то, что они не презирали людей так, как либеральные демократы. Они ненавидели либералов, да, но лишь потому, что те начали первые. Их попросту тошнило от безмерной снисходительности сродни той, с которой его мать относилась к Монаганам. За последние два года Джоуи постепенно поменялся местами с Джонатаном в их политических спорах, особенно по поводу Ирака. Джоуи утверждал, что вторжение было необходимо, чтобы защитить нефтяные интересы Америки и отнять у Саддама оружие массового поражения, тогда как Джонатан, который летом работал сначала в редакции “Хилл”, а потом в “Вашингтон пост”, в надежде сделаться политическим обозревателем, выказывал крайнее недоверие к Фейту, Вулфовицу, Перлу и Чалаби, настаивавшим на войне. Оба с удовольствием поменялись ролями и стали некоторым образом отщепенцами в своих почтенных семействах – Джоуи говорил как отец Джонатана, а Джонатан – как отец Джоуи. Чем сильнее Джоуи хотелось быть рядом с Конни и защищать ее от материнского презрения, тем уютнее ему было в рядах ярых противников снобизма.