Далия Софер - Сентябри Шираза

Теперь, когда он сидит напротив мистера Брухима, Парвиз понимает, до чего же он был одинок. Как это замечательно, думает он, сидеть с кем-то. Пес, виляя закрученным в колечко хвостом, залезает под стол, ложится в ногах — он счастлив. Его кремово-белая шерсть линяет — круглые комочки, как снежки, валяются по всей квартире.

— Ну, как спагетти? — спрашивает мистер Брухим. — Конечно, это не на уровне «Ля Гренуй» [64] Известный ресторан французской кухни в Нью-Йорке. . Но я стараюсь. Знаешь, мне пришлось нелегко. Я ведь, когда приехал сюда, думал, что потерял уже все, что только можно: дом, профессию, все, чем жил. Но оказалось, это только начало. Я и не подозревал, что ждет меня впереди. Когда жена потребовала развода, я рассмеялся: думал, она шутит. — Он наливает себе второй бокал. — Наверняка и ты через такое прошел. Ты приехал сюда, оставив все. А потом узнал, что отец в тюрьме. Ничего, что я знаю об этом? Мне Рохл сказала.

Худые вести быстро распространяются. Парвиз научился принимать это как неизбежность: как тараканов, как забитую канализацию, как помойки. Ведь и ему Залман рассказал о разорившем мистера Брухима разводе.

— Ничего, — говорит он. — Я тоже стараюсь не вешать носа. Но иногда задумываюсь: надолго ли меня хватит? Я устал.

— Это в твоем-то возрасте? Да у тебя вся жизнь впереди!

— В том-то и дело, мистер Брухим, что усталость не зависит от возраста. — Парвиз чувствует, что силы его иссякли. Голову трудно держать, плечи ломит. Уж не вино ли так подействовало на него? Парвиз вспоминает ту встречу с Рохл, и у него щемит сердце. Как она поглядела на него, когда он ее поцеловал: сначала с восторгом, затем со стыдом. И тут он понимает: ему не по себе не только оттого, что он смутил Рохл, а еще и оттого, что в глубине души у него живет уверенность — теперь его молитвы потеряют силу и отец не вернется… Ведь именно Рохл олицетворяла для него связь с Богом.

Мистер Брухим вытирает губы, включает магнитофон, ставит кассету с классической персидской музыкой.

— Певец этой группы — мой двоюродный брат, — говорит он. — В прошлом году его убили. — Он приглушает свет, откидывается на спинку дивана, курит гашиш, его глаза увлажняются.

Парвиз сидит в освещенном лунным светом углу, слушает, как под аккомпанемент тростниковой флейты и ситара брат глубоким, хорошо поставленным голосом поет газели. Время от времени он посматривает на фотографию Марджан — завидует ее беззаботности, ее легкости. Как ей, его ровеснице, удалось полюбить эту новую жизнь? Неужели она не скучает по дому, по родной улице, по своим друзьям? Парвиз сидит в наводящей тоску квартирке, слушает голос казненного певца, и, бог знает почему, вспоминает, как летом в темные ночи они выносили матрасы на террасу и спали под мириадами звезд. Или как во время каникул он уходил с соседскими мальчишками к морю, и они до рассвета сидели на берегу у костра, жарили кебабы, пели. Чем это заменить, как забыть? Музыка смолкает, и Парвиз чувствует, что голова у него раскалывается. Он прощается и уходит.

Поздно ночью, когда Парвизу снится, что их с Залманом лодка села на мель где-то у Владивостока, его будит телефонный звонок, от звука которого он уже отвык. Толком не проснувшись, он снимает трубку и слышит надтреснутый голос — голос отца. Парвиз-джан, ты меня слышишь? — все повторяют на том конце.

— Баба-джан, это ты? Слышу, слышу!

— Я уезжал по делам и только что вернулся. Решил дать тебе знать.

— Правда? Трудная была поездка?

— Ну, как сказать… — Разговор прерывается, сквозь помехи доносятся обрывки фраз: —… Я вернулся… но знаешь…

— Отлично! Просто здорово!

— А как ты? Не болеешь?

— Нет, пап, все в порядке.

— Я тебя не разбудил?

— Нет, я не спал.

— Иди, иди, поспи. Просто я… Ну, будь здоров, Парвиз, сынок.

— И ты, пап, тоже.

Он все не вешает трубку, но вскоре короткие гудки сменяются длинными, и автоответчик призывает повесить трубку.

— Вот это здорово! — повторяет Парвиз.

Он сидит в темноте, с телефоном на коленях. Голос у отца дряхлый, расслабленный — казалось, ему трудно говорить. Отец стареет, думает Парвиз, а я все еще мальчишка. И кому теперь о ком заботиться?

Он лежит без сна, глядит на красную лампу на столе: по ее абажуру плывут полумесяцы, похожие на бледные кровяные тельца.

— Отец жив, — повторяет он в темноте и сам себе не верит.

Ему хочется поделиться своей радостью, но Залман и Рохл сейчас в больнице, а разбудить кого-то, кроме них, в два часа ночи он не решается. Можно было бы позвонить мистеру Брухиму, но у того наверняка раскалывается голова от вина и гашиша.