Далия Софер - Сентябри Шираза

Хабибе возвращается на кухню, и уже через полчаса Аббас вносит блюдо с крупными кусками ребер, седла, ног, кишок.

— Вы только гляньте, какое мясо! — говорит Хабибе.

— Господь, прими нашу благодарность, — произносит Аббас. — Остальное, Фарназ-ханом, я завернул и унес в холодильник.

— Спасибо, Аббас. Вы с Хабибе возьмите себе — отнесете семье. Оделим и соседей. Иншалла , Господь примет наше подношение.

Свет гаснет, город погружается во тьму. Мерно гудящий холодильник внезапно затихает. Только на плите под кастрюлями подрагивают голубые язычки пламени.

— Бомбежка! — говорит Хабибе. — Иракцы снова бомбят!

— А может, это электричество отключили, — говорит Аббас. — Иначе уже выли бы сирены.

Они ищут свечи, как вдруг на пороге возникает фигура со свечой в руке. Это отец, свеча освещает снизу его выделяющуюся во тьме седую бороду. Аббас — он и не знает, как переменился Исаак, — ахает, шепчет: « Бисмилла — во имя Аллаха!»

— Здравствуй, Аббас-ага, — говорит отец. Напугал я тебя…

— Амин-ага! Да нет, просто я… — Аббас подходит к отцу, жмет руку. — Добро пожаловать домой! Мы только что зарезали барашка в честь вашего возвращения. Пусть у вас впереди будут только хорошие дни.

Глядя на отца при свече, Ширин вспоминает картину Рембрандта — старого еврея в кресле — ее репродукция долгие годы висела у отца над столом. Глядя на старика-еврея, написанного в коричневых тонах — сколько у них оттенков, на его исхудавшие руки, потухшие глаза, Ширин однажды спросила:

— Баба, эта картина такая грустная. Почему ты ее не снимешь?

— Однажды, — сказал он, — ты поймешь почему. И тогда поймешь, почему она прекрасна.

Отец подходит к ней, целует в лоб.

— Ширин, дочка моя, — говорит он, — я уж и не надеялся тебя увидеть.

Какие шершавые у него губы. Ширин сидит не двигаясь — дает поцеловать себя. Потом обхватывает отца, прижимается к нему, но, упершись щекой в торчащие ребра, разжимает руки. Потупляет глаза и видит, как изранены его ноги.

— Как вам спалось, Амин-ага? — говорит Хабибе.

— Хорошо. Но когда погас свет, мне померещилось, что я в тюрьме.

— Я им говорю, что иракцы вот-вот начнут нас бомбить, а они не верят.

Исаак выдвигает стул, тяжело опускается на него.

— Ну и пусть бомбят, — улыбается он. — Тут мы ничего поделать не можем.

— Уж если и погибнуть, — ворчит Хабибе, — так хотя бы не на пустой желудок. — Она задергивает занавески, достает большие белые свечи.

— А эти-то зачем? — спрашивает мама. — Хватит и тех.

— Те догорели в прошлое затемнение. А эти чем плохи?

— Вообще-то их зажигают, когда поминают умерших.

— Как знать, ханом-джан, вдруг иракские бомбы угодят в нас, так что какие свечи и зажигать, если не эти.

Они втроем сидят за столом, то и дело улыбаясь, передают друг другу хлеб, салат, соль. Ширин пытается найти тему для разговора, но на ум ничего не приходит. Мама с папой тоже молчат. Как там, в тюрьме? — хочется ей спросить. Ты был в камере один или нет? С тобой плохо обращались? Что у тебя с ногами?

— Баба, ты рад, что вернулся? — наконец говорит она.

Исаак разламывает кусок хлеба.

— Очень.

Тогда почему ты так похудел, почему такой печальный, такой… старый? Вот теперь она поняла, чем хороша та картина.

К концу ужина одни свечи горят все так же ровно, у других пламя колеблется. Как-то мама сказала, что, если язычки пламени мечутся, значит, душа того, кого поминают, не знала мира здесь и не обрела его и после смерти. Ширин гадает: чья это душа? Господина Политика? Его жены Хомы? А может, папиных сокамерников? Достанет ли свеч на всех, кто не обрел мира в душе?

Рохл рывком распахивает дверь, она раскраснелась, едва переводит дух.

— У мамы отошли воды. Близнецы вот-вот родятся.

Залман барабанит по прилавку крепкими, веснушчатыми руками.

— А штик нахес — великая радость! — Он оборачивается к Парвизу:

— Сынок, будь добр, запри мастерскую сам. Сегодня я вряд ли вернусь.

— Конечно. Удачи вам!

Он смотрит, как Мендельсон выбегает на улицу, солнце светит неярко — день близится к концу. После той прогулки в Центральном парке Парвизу лишь один раз удалось побыть с Рохл наедине. Он поздно возвращался с занятий и увидел, как она запихивает в мусорные баки огромные мешки. Он предложил помочь, она не отказалась.

— Вам впору обзаводиться собственной свалкой, — пошутил он.