Далия Софер - Сентябри Шираза

— Прости, — сказал он. — У меня это… в первый раз. Но я могу лучше, правда! — И почувствовал, до чего же он смешон.

Она подтянула простыню, прикрылась и обернулась к нему.

— Ну что ты, дурачок, — сказала она, выпуская клуб дыма. — Не тушуйся! Просто тебе нельзя здесь находиться, только и всего. Понимаешь?

Она рассказала, что работает секретаршей у лейтенанта Холмана, целыми днями возится с бумажками, имеющими отношение к поставкам в Россию. Он взбодрился, дышать сразу стало легче, хоть в комнате и было накурено. Он все понял. Армейские порядки — вот в чем причина. Айрин делала доброе дело, участвовала во всемирной борьбе против Рейха, ну а он, если оденется побыстрее и исчезнет, внесет в эту борьбу свой вклад.

Одеваясь, он хотел спросить, увидятся ли они еще. Но вместо этого сказал:

— И долго еще ваша часть пробудет здесь?

— По-твоему, это цирк-шапито? — Айрин рассмеялась. Теперь она показалась Исааку старше, в голосе ее чувствовалось ожесточение. — Даже не знаю.

Исаак оделся, не хватало только одного носка.

— Мы еще увидимся? — решился спросить он.

Айрин помолчала, втянула, выпустила дым.

— Нет, лучше не надо, — наконец ответила она.

Исаак оглядел освещенную луной комнату в поисках носка. Можно было бы уйти и без него, но ему не хотелось, чтобы Айрин обнаружила этот носок с дырой на месте большого пальца. Он заглянул под кровать, встряхнул простыни, похлопал по карманам брюк…

— Ты что это? — спросила Айрин. — Чего скис? — Она затушила сигарету в стакане, окурок поплыл вместе с десятком остальных по смешанной с пеплом воде. Встала, накинула на голое тело купальный халат. — Знаешь что? Давай договоримся так. Если случится быть в Америке, найди меня. Айрин Маккинли, Галвестон, Техас.

Исаак кивнул и, забыв о носке, натянул ботинки, а про себя решил, что сумеет забыть и эту девушку.

Однако порой он все же думал о ней, пусть лица ее уже не помнил. С той ночи Исаак стал смотреть на себя иначе: понял, что его ждет интересная, волнующая жизнь. Несмотря на то что эта девушка была с ним так недолго и их встреча окончилась так буднично, она все же изменила его. Именно благодаря ей, считал Исаак, ему много лет спустя удалось завоевать сердце Фарназ.

— Держи, — говорит охранник. — Аспирин.

Исаак оборачивается, протягивает руку, видит, что над ним навис охранник в черной маске, и вспоминает, где он.

В окно задувает ветерок. Похоже, день будет прохладный, даже для конца сентября в Бруклине. Но под одеялом так тепло, и Парвиз вспоминает маму — как он маленьким мальчиком забирался к ней в кропать. Утром, стоило заскрипеть гаражным воротам, затарахтеть мотору отцовой машины, как Парвиз перебирался к матери, она была теплая и все еще сонная.

— Ну вот, Парвиз, сынок, жизнь идет своим чередом без нас с тобой, — говорила мама со смешанным чувством вины и облегчения, — только ты никому не рассказывай, какие мы с тобой бездельники.

Очень хочется поговорить с ней, но в последнее время никто не снимает трубку, даже Хабибе. В последний раз они звонили ему в конце августа. Вечер тогда выдался душный, и когда раздался звонок, Парвиз, чертыхаясь и обливаясь потом, гонялся по комнате с ботинком в руке за тараканом. О таракане он не стал говорить. Сказал, что у него все хорошо, спросил, как дела дома, а они ответили, что у них тоже все хорошо, все в порядке.

Прохладное утро, Парвиз идет, засунув руки в карманы, подняв воротник пальто. В университетском городке полным-полно студентов, они сидят на ступеньках, стоят группками на газоне, но среди них нет ни одного знакомого лица. Было время, когда он заводил дружбу с легкостью. А теперь даже не помнит, как это делается. Перемена произошла незаметно, подкралась как уродующая лицо болезнь. Говорит он без ошибок, но как-то книжно, это годится для уроков, для того, чтобы завязывать дружеские отношения — нет. А шутки в переводе и вовсе не кажутся смешными. Да, жизнь идет своим чередом, но без меня, говорит себе Парвиз.

На занятиях, когда демонстрируют слайды с изображениями различных сооружений, Парвиз сочиняет письмо родителям. В полутьме аудитории он пишет, что все у него хорошо, что с занятиями полный порядок, хозяин, у которого он снимает квартиру, славный человек и обеспечивает его всем необходимым. Парвиз заканчивает письмо и поднимает голову. Однокурсники сидят в слабом свете проектора, завороженные сменой диапозитивов, монотонной речью преподавателя, яркими картинками — на экране калифорнийские дома: отделка деревом, дворы-атриумы, огромные окна, выходящие в сад. Все дома такие чистые, простые, солнечные, радостные, их незатейливые очертания сулят десятки лет безмятежной жизни в одном и том же городке, на одной и той же улице, в одном и том же доме, однако от скуки не спасают. Глядя на слайды, Парвиз вдруг понимает, что его однокурсники, такие похожие друг на друга, такие жизнерадостные, не знавшие горя в жизни, родились в таких вот домах.