Далия Софер - Сентябри Шираза

Фарназ открывает глаза и видит над собой Хабибе.

— Нет-нет, я уже встаю, спасибо. Мне надо ехать. — Во рту пересохло, чувствуется горечь.

— Что это? — Хабибе смотрит на кровать, на несмятую простыню с той стороны, где обычно спит Исаак. — Амин-ага, выходит, так и не пришел?

— Нет, Хабибе. Его забрали.

Фарназ откидывает одеяло, опускает ноги на пол, долго смотрит на них: ногти, покрытые светло-розовым лаком — точь-в-точь ракушки — напоминают о недавних прогулках по пляжу.

Хабибе кладет руку на плечо Фарназ.

— Не тревожьтесь, ханом. Он — хороший человек, долго его не продержат.

— Так-то так… А Курош разве не хороший? И где он теперь?

— Не надо думать об этом. — Хабибе подходит к окну, раздергивает занавески. В комнату врывается яркий свет. — Фарназ-ханом, помните то сари из золотистого шелка, которое Амин-ага привез мне из Индии? Оно до сих пор лежит у меня в кладовке. Время от времени я его разворачиваю, трогаю — до чего нежная ткань. Помните, ханом?

Фарназ приходит в голову мысль о том, что такое обычно вспоминают на похоронах.

— Конечно, помню, — говорит она.

— Как подумаю, что такой доброй души человек сидит за решеткой, сердце разрывается. — Хабибе качает головой. И, понижая голос, прибавляет: — Я хоть и не такая уж верующая, а все-таки попрошу свою сводную сестру Кобру — она молится пять раз на дню — замолвить словечко за Амина-ага. Я бы и сама помолилась, да только вряд ли мои молитвы помогут. А через Кобру пожелаю Амину-ага скорейшего возвращения: Хар Хаджи йек джур Маке миравад , «Каждый паломник отправляется в Мекку своим путем».

— Спасибо тебе, Хабибе. Ты к нам очень добра.

— А теперь вставайте, ханом. Вставайте. И делайте все, что надо. — Хабибе стоит минуту-другую, затем берет с прикроватной тумбочки пустой бокал из-под коньяка. — А вот с этим, Фарназ-ханом, пора кончать.

— Хабибе, ты же знаешь, я больше одного бокала не пью. Коньяк меня успокаивает.

— Один или десять — какая разница? Мало того, что это вредно для здоровья, так теперь еще и незаконно. — Хабибе ставит бокал на место и уходит.

Незаконно? Ну да, спиртные напитки вместе с пением, музыкой и появлением на улице с непокрытой головой попали в длинный список всего, что не дозволено. Но с каких это пор Хабибе стала такой законопослушной?

Фарназ быстро принимает душ и одевается: темно-синие брюки, белая водолазка и длинное, черное пальто — новая форма, навязанная правительством. Зеркало отражает бесформенную фигуру в полный рост — где ее былая соблазнительность? А ведь до революции обтягивающая юбка, облегающий кашемировый свитер и улыбка ярко-красных губ могла заставить маляра покрасить одну из комнат в ее доме бесплатно, а мясника отложить кусок самого нежного мяса. Фарназ придвигается к зеркалу, запудривает темные полукружья под карими глазами. Потом закручивает длинные черные волосы в пучок и набрасывает на голову платок.

Свежий воздух сада пронизывает сладкий аромат цветущего жасмина. Рядом со стареньким «рено» Исаака лежит собака — она обнюхивает шину. Надо отвести Ширин в школу и начать поиски Исаака. Вчера вечером она сказала дочери, что папе пришлось срочно уехать по делам.

— Что, вот так вот срочно? — спросила Ширин.

— Да, так срочно.

Дочь продолжала приставать с вопросами, и Фарназ велела ей идти спать. Вопросов больше не последовало, но в наступившем молчании ощущалась смутная тревога.

Фарназ стоит у железных ворот с чашкой чая в руке — смотрит, как начинается день: мимо нее торопливо проходят пешеходы, сигналят водители — не хотят потерять лишнюю минуту, дети — они недавно пошли в школу — с озабоченными лицами сгибаются под тяжестью огромных ранцев. Из дома выходит соседка, семенит через улицу.

— Яйца привезли! — бросает она Фарназ и убегает.

Уже год как идет война с Ираком, и даже появление яиц, сыра или мыла воспринимается как праздник. Фарназ никак не может свыкнуться с тем, что жизнь вокруг идет своим чередом, в то время как ее мир рухнул. Человек пропал, а в жизни города ничего не изменилось: магазины все так же открываются, в школах звенят звонки, банки меняют валюту, ярко-зеленые двухэтажные автобусы — мужчины внизу, женщины наверху — идут привычными маршрутами.

Яркое небо пригнетает унылую, бездушную, серую тюрьму к земле.

— Вам чего, сестра?

От ворот отделяется молодой человек. На вид ему лет восемнадцать, лицо серьезное, что характерно для молодых людей, которым впервые поручили ответственное дело. Из угла рта у него свисает сигарета.